Джозеф Шеридан – Желание покоя (страница 49)

К счастью для меня, передо мной стояла ширма, и, полагаю, он не знал, что я нахожусь в комнате. От каждого движения его ноги по полу, от каждого резкого слова мое сердце стучало быстрее. Я боялась шевельнуться и почти боялась дышать, чтобы не привлечь его внимание.

Болезнь лишила меня спокойствия. Я опасалась, что, энергичный и любопытный, каким он всегда был, Дроквилль заглянет за ширму, увидит меня и заговорит. Я не знала цели его визита, но в ужасе угадала и, лежа на подушках, неподвижная, с закрытыми глазами, слушала, как он допрашивает Ребекку о сроках и природе моей болезни.

– Когда мисс Уэр в последний раз выходила до болезни? – спросил он.

– Не могу назвать точную дату, сэр, – ответила Ребекка уклончиво. – Она редко покидала дом до болезни, так как ее мама была очень плоха.

Притворившись, что изучает факты моей болезни просто как врач, он предложил немедленно меня осмотреть. Это так и прозвучало:

– Могу я осмотреть ее? Я доктор, вы знаете. Где мисс Уэр?

Миг тишины, предшествующий ответу, показался мне вечностью. Ребекка, однако, ответила довольно твердо:

– Нет, сэр, благодарю. Ее регулярно посещает доктор, и сейчас она спит.

Экономка не раз слышала, как я с ужасом говорю о месье Дроквилле, и не забыла о моей неприязни.

Он колебался. Я слышала, как он стучит пальцами, размышляя, по другую сторону ширмы.

– Ну, – задумчиво протянул он, – это ничего не значит. Мне все равно, возможно, это к лучшему. Но вы можете передать миссис Уэр, что ее записка найдет меня по старому адресу и я буду очень ей рад.

Я услышала, как он вышел из комнаты, а затем быстро сбежал по лестнице. Входная дверь тихо закрылась за ним.

Страх, который внушил мне этот мужчина, и не без причины, был неописуем. Я не могу ошибаться в моих воспоминаниях на сей счет, так как сразу после его ухода я потеряла сознание.

Когда я оправилась, мои страхи вернулись. Тот, кто не испытывал подобного ужаса, не знает, каково это – хранить опасный секрет, каждый час боясь чего-то нового, когда не с кем посоветоваться, когда ты можешь рассчитывать только на себя. Даже мамин удрученный дух воспламенился из-за наглого, как она сказала, визита месье Дроквилля. Мой гнев был подавлен страхом. Мама была возбуждена, она многословно перечисляла, прерываясь на рыдания и потоки слез, список своих обид и страданий, ответственность за которые она возложила на этого человека.

Однако через час буря стихла. Но в тот же день, позднее, мама слегла с рецидивом болезни, вызванной волнением. Приступ был несильным, но все же мучительным, а для меня – печальным доказательством того, что ее недуг серьезен и конец все ближе. Это направило мои тревоги в новое русло.

Мама была очень терпелива и нежна. Когда я сидела у ее постели, глядя в ее печальное лицо, какая невыразимая любовь, какая печаль тревожили мое сердце! Около шести она уснула, и тогда мои мысли начали блуждать, а страхи вернулись. Это не к добру, была уверена я, что месье Дроквилль вычислил наше угнетающее жилище. Что бы он ни предпринял относительно моего преступления – или мании, – им руководила не страсть или социальные соображения, но политика принципов, которые я не понимала. У меня не было догадок, я находилась в полной темноте, окруженная всеми фантазиями, которые воображение может вызвать из бездны.

Мне было не суждено долго оставаться в неопределенности.

Глава XLV

Секрет

Солнце садилось, когда на цыпочках, как можно тише шурша платьем – мне не хотелось потревожить сон мамы, – я выскользнула из ее комнаты, чтобы дать указания Ребекке Торкилл. Спускаясь по темной лестнице, я встретила нашу горничную из Мэлори, которая что-то сказала, указывая на гостиную. Я видела, что ее губы двигаются, но, как случается, когда ты занят своими мыслями, не услышала, что она сказала.

Следуя указанию ее руки, я вошла в гостиную.

Наш дом стоял на небольшой возвышенности, а ближайшие дома были низкими, и последние лучи заката, красные от дыма и тумана, проходя над крышами, тускло освещали дубовые панели на стене. Окна, однако, были узкими, и в комнате было довольно темно. Я увидела, что кто-то стоит в проеме окна, и нерешительно остановилась у двери. Гость повернулся, и солнце осветило его черты. Это был мистер Кармел. Он быстро подошел ко мне и сказал, как мне показалось, очень холодно:

– Вы можете уделить мне несколько минут наедине, мисс Уэр? Мне надо вам кое-что сказать, – добавил он, когда я не ответила. – Это важно, и я буду краток.

Мы стояли у двери. Я согласилась. Он тихо закрыл дверь, и мы бок о бок подошли к окну, где он прежде стоял. Тусклое свечение, похожее на далекий пожар, озарило его лицо. Какие удивительные темные глаза, подумала я, какие воодушевленные! И вряд ли я видела, чтобы человеческие глаза выражали такое страдание. Я прекрасно знала, о чем он хочет поговорить.

На его лице лежала тень исповеди. Ведь это перед ним в моменты полной откровенности прихожане раскрывают все свои ужасные секреты, которые он подвергает меланхоличному изучению. Для сострадательного, гордого, чувствительного разума должность исповедника может быть полна самоуничижения, боли и ужаса. Мы, знающие только собственные секреты, не представляем изумление, печаль и отвращение, которые по размышлении возникают над откровениями других. Размышление это может обнаружить, что стандарт человеческой природы не превышает некоторый определенный уровень.

– Я принес вам это, – сказал он еле слышно, держа нож в согнутой чашечке ладони. Его измученные глаза смотрели прямо на меня, когда он сказал: – Я все знаю. Если вы не запретите, я сегодня же брошу кинжал в реку – доказательство поступка, за который вы ответственны не больше, чем лунатик ответственен за то, что сделал во сне. На месье Дроквилля я не имею влияния, напротив, это он приказывает мне. Но в одном я уверен: пока ваши друзья не будут оспаривать завещание леди Лорример – а я уверен, что они и не решатся на такой шаг, – вам не нужно бояться его. – Я ничего не ответила, но, думаю, он увидел в моем лице что-то, что заставило его добавить с большим нажимом – Можете не сомневаться.

Я тут же успокоилась, ибо знала, что ни у кого действительно нет намерений устраивать в суде разбирательства относительно завещания.

– Но, – продолжил он с той же тревогой в глазах, – есть человек, который может причинить вам беспокойство. Есть обстоятельства, о которых вы еще не знаете, но которые могут снова свести вас с мистером Марстоном. Если это случится, вы должны быть готовы. Он упоминал то, что внушает эти опасения, но, думаю, это просто предположение. Невозможно, чтобы он с уверенностью узнал вас. Если, повторюсь, вы случайно окажетесь под одной крышей с ним, будьте разумны, держитесь от него подальше. Ничего не подтверждайте, разбейте его подозрения и хитрость максимальной осторожностью. Он движим целью посрамить вас и вовсе не наделен совестью или милосердием. Хотел бы я внушить вам весь ужас этого злобного и опасного характера, который был приобретен на горьком опыте. Я могу только повторить мое предупреждение и умолять вас действовать согласно ему, если настанет такое время. – Он взглянул на оружие в своей руке. – Я избавлюсь от него сегодня же, как и обещал.

Мистер Кармел не выказывал эмоций или признаков особого интереса ко мне, но его голос и взгляды внушали мне трепет. Я еще не простила его и не отреклась от гордости. Мое расставание с ним в нашем бывшем доме было еще свежо в моей памяти. Как и в его, полагаю, ибо поведение было отчужденным и даже строгим.

Он словно прочитал мои мысли.

– Наше старое знакомство, мисс Уэр, закончилось по вашей воле и, если подумать, с моим добровольным подчинением. Когда мы расстались в последний раз, я думал, что нам не суждено встретиться вновь, и этот разговор не доброволен, но вызван необходимостью. Я просто выполнил свой долг, и, искренне надеюсь, не напрасно. Должно случиться что-то очень неожиданное, чтобы я вновь вас побеспокоил.

Он не выказывал желания поговорить со мной о чем-то ином. Реальное, как и метафорическое, расстояние между нами увеличилось – он был уже у двери. Открыв ее, он попрощался очень холодно, совсем не так, как в прошлый раз.

Я только сказала:

– Я очень благодарна вам, мистер Кармел, за заботу обо мне… обо мне, несчастной!

Он не ответил, вновь попрощался, так же холодно, как за минуту до этого, и вышел из комнаты.

Я увидела, как он уходит от нашего дома в быстро угасающем свете. На душе у меня становилось все тяжелее. Во время нашего скупого разговора я хотела протянуть ему руку и попросить простыми словами помириться со мной. Я сгорала от желания сказать, что судила его слишком строго и что мне жаль, но гордость запретила мне это сделать. Думаю, его гордость тоже заставляла держаться отчужденно. Так я потеряла друга. По моим щекам потекли горькие слезы.

Сидя у окна, я смотрела на выцветающие краски вечера и печальное небо над крышами, которое даже сквозь извечный лондонский смог казалось поэтичным и нежным, пока свет не померк и в сумерках не засияла луна. Потом я поднялась наверх и обнаружила, что мама еще спит. Когда я стояла рядом с ее постелью, Ребекка Торкилл прошептала мне:

– Она кажется очень бледной, бедняжка, вы так не думаете, мисс? Слишком бледной.