Джозеф Шеридан – Желание покоя (страница 48)
Я услышала, как она сказала: «Вашей матушке лучше, сейчас она спокойна», но не могла сказать: «Слава богу!» и осознавала, что даже взглядом не выражаю удовольствия или понимания.
Ребекка, тревожно всматриваясь мне в лицо, отвела меня в гостиную. Я не сказала ни слова, не посмотрела по сторонам. Застонав, я села на диван. Меня трясло.
Теперь передо мной стоял другой фантом и говорил с Ребеккой. Мистер Кармел… Его большие глаза – какими темными и измученными они казались – смотрели на меня почти с болью! Что-то выпало из моей руки на стол, когда пальцы расслабились. Я и забыла, что что-то держу. Они оба посмотрели на этот предмет, а потом друг на друга с тревогой и даже ужасом. Это был кинжал, запятнанный кровью.
Я не могла следить за их разговором. Мистер Кармел быстро взял нож, посмотрел на него, на меня и снова на Ребекку с неуверенностью. И правда довольно зловещая находка, особенно со следами крови на дрожащей руке. Он снова внимательно осмотрел кинжал, потом вложил в руку Ребекки и что-то сказал.
Какое-то время они беседовали. Я не понимала и не хотела понимать, о чем они говорят. Мне было все равно, что со мной станет.
– Вы не ранены, дорогая? – прошептала Ребекка совсем рядом со мной, смотря на меня честными глазами.
– Я? Нет. О, нет, – ответила я.
– Не этим ножом?
– Нет, – повторила я.
Мне быстро становилось хуже.
Прошло немного времени, и я увидела, как мистер Кармел помолился, сложив руки, и потом услышала, как он четко говорит Ребекке:
– Она очень больна. Я иду за доктором. – И добавил еще несколько слов.
Он казался ужасно бледным: когда он смотрел на меня, его глаза будто прожигали мне мозг. Потом к ним добавилась еще одна фигура: в комнату вошла горничная, встала рядом с Ребеккой Торкилл и, как мне показалось, что-то ей прошептала. Я не понимала, о чем она или они говорят. Горничная была так же испугана, как остальные. Остатками восприятия я почувствовала: они думают, будто я умираю. Мой затуманенный разум наполнила мысль, что я и правда перехожу в новое состояние. Черная пелена, которая так долго висела надо мной, наконец опустилась, и я не помню множество следующих дней и ночей.
Пока что секрет оставался только моим. Как говорят старые авторы, я лежала «по милости божьей» с ножом у горла, в нужде, темноте и абсолютной беспомощности лихорадки. Мой мозг ничего не помнил, губы были плотно сжаты. Но моим секретом довольно быстро завладел другой человек.
Несколько недель, как я сказала, просто стерлись из моей памяти. Когда постепенно холодный серый свет возвращающейся жизни проник в меня, я почти надеялась, что это ошибка. Мне претила ужасающая рутина существования. Я была так слаба, что, хотя жар прекратился, могла умереть в любой момент.
Наконец меня переместили в кресло, в котором, в халате и тапочках, люди обычно восстанавливаются после опасной болезни. В апатии изнеможения я сидела часами, не читая, не говоря, даже не думая. Но постепенно, понемногу мой дух ожил, и когда жизнь вернулась, черные заботы и страхи, присущие существованию, собрались вокруг меня со страшными лицами.
Однажды Ребекка, которая, несомненно, все это время жила в тревоге, спросила:
– Где вы взяли нож, мисс Этель, который принесли в руке в ночь, когда заболели?
– Нож? Я? – выдавила я, подавив ужас. – Какой нож?
До того момента я почти не осознавала, что унесла кинжал с собой. Вопрос Ребекки чуть не убил меня. Это были первые слова, связанные с той отвратительной сценой, которые я услышала.
Она описала нож и повторила вопрос.
– Где он? – спросила я.
– Мистер Кармел унес его, – ответила она, – в ту же ночь.
– Мистер Кармел? – повторила я, с ужасом вспоминая его связь с месье Дроквиллем. – Вы не имели права показывать кинжал ему и тем более – боже мой! – отдавать его.
Я встала, но была слишком слаба и рухнула обратно в кресло.
Не буду отвечать на ее вопросы. Она поймет, что тревожит меня, и отстанет.
Сцена в ювелирном магазине оставалась в моей памяти, украшенная яркими красками и огнями. Но в ней появился еще один, возможно, самый кошмарный элемент.
Постфактум я узнала второе лицо – того, кто был рядом с Дроквиллем. Этот человек встал между мной и раненым, когда я отшатнулась после удара. Одна рука была протянута ко мне, чтобы не допустить новый удар, другой он подхватил упавшего.
Иногда я сомневалась, не иллюзия ли тот страшный эпизод. Иногда мне казалось, что бледное лицо, горящие глаза, нахмуренные брови, шрам на лбу, стертая улыбка – что все это принадлежало призраку.
Молодой человек, который рассматривал вещицы в витрине и предложил разменять мой воображаемый соверен, был тем самым мужчиной, который потерпел кораблекрушение близ Мэлори, тем мужчиной, который в лесу Пла Ильд дрался на тайной дуэли, тем мужчиной, который впоследствии со столь безрассудной дерзостью заявил, что любит меня, тем мужчиной, который на какое-то время захватил мое воображение, тем мужчиной, относительно которого я получала предупреждения столь темные и значительные.
Ничто не было более ярким, чем эта картинка, и более неопределенным, чем ее реальность. Я не увидела узнавания в его лице: все случилось так быстро. Ну, мне было все равно. Я умирала. Чем был для меня этот мир? Я подписала себе смертный приговор и хотела принять судьбу, а не возвращаться к ужасающей реальности.
Моя бедная мама, которая ничего не знала о моем страшном приключении, переживала одно из тех обманчивых улучшений, которые иногда будто бы обещают долгую отсрочку в той форме сердечной болезни, которой она страдала. Она только знала, что у меня воспаление мозга, но, конечно же, не догадывалась, насколько близко я была к смерти. Теперь я быстро и уверенно восстанавливалась, но была так слаба и к тому же сломлена, что воображала, будто должна умереть, и думала, что домочадцы, пусть и с добрыми намерениями, обманывают меня.
Наконец я обнаружила себя сидящей в кресле. Мама, обрадованная моим выздоровлением, теперь часто бывала со мной. Осмелюсь сказать, она была встревожена больше, чем предполагала Ребекка.
От мамы я узнала, что деньги, на которые мы жили во время моей болезни, дал мистер Кармел. Хотя их было немного, думаю, ему стоило огромного труда достать их, ибо человек его положения, как я предполагала, не может владеть собственными средствами. Он был очень добр. Я ничего ему не сказала, но была благодарна: его непоколебимая верность глубоко тронула меня. Мне было интересно, как часто мистер Кармел справлялся обо мне во время болезни или выказывал интерес к моему выздоровлению. Но я не осмеливалась спросить.
Глава XLIV
Зловещий визит
Иногда мне казалось, что даже без Откровения мы могли бы обнаружить, что человеческая раса рождена для бессмертия. Смерть появилась без приглашения. Дети не могут в нее поверить. Впервые они встречают ее с любопытством и удивлением. Они долго не осознают ее настоящий характер и не верят, что она придет за всеми. В конце жизни мы едва ли искренни, когда говорим о собственной смерти.
Увидев, что маме лучше, я больше не думала об опасности: будто ангел смерти никогда не стоял в наших дверях и я никогда не видела мимолетную тень его духа в маминой комнате.
Чем больше ко мне возвращалось сил, тем мрачнее и взволнованнее я становилась. Меня преследовали никогда не спящие и вполне обоснованные предчувствия опасности. Во-первых, я оставалась в неведении относительно того, опасно или же смертельно был ранен месье Дроквилль, и не могла ничего узнать о нем. Да, Ребекка получала воскресную газету, в которой описывали все ужасы недели, и день за днем перечитывала ее, пока не выходил новый номер. Если бы имя месье Дроквилля, которое она знала, появилось на страницах, у нее был бы шанс прочитать его, а если бы она прочитала, то, несомненно, упомянула бы об этом. Однако втайне я ужасно боялась. С тех пор как мое выздоровление перестало быть сомнительным, мистер Кармел не возвращался. И оружие, которое выпало из моей руки, находилось у него.
В хранении этой проклятой улики и уклонении от встреч со мной было зловещее предзнаменование. Кому, как не мне, знать о его принципах, которые заставляют признавать все личные размышления, чувства и дружбу несуществующими, если они мешают всеохватывающему и первостепенному долгу его ордена. Я жила в постоянном напряжении – неудивительно, что выздоравливала я все-таки не очень быстро.
Однажды, когда мы долго молчали, я спросила Ребекку, как я была одета в тот вечер, когда пошла к лорду Челлвуду. И немедленно успокоилась, когда она сказала, что среди всего прочего на мне была плотная черная вуаль. Это все, что мне было нужно знать, ибо я не могла безоговорочно полагаться на свои воспоминания сквозь пелену и морок жара. Я утешала себя мыслью, что ни месье Дроквилль, ни мистер Марстон не видели моего лица.
В таком состоянии тревоги я жила две или три недели, и в эти дни случилось некое происшествие. Однажды я сидела в кресле в гостиной, окруженная подушками, и почти дремала. Мама была со мной – читала Библию, что теперь делала часами, иногда со слезами, но всегда с дрожащим интересом потерявшей все остальное.
Я уснула. Разбудил меня голос, от которого я пришла в ужас. Я подумала, что все еще сплю или сошла с ума. Это был гнусавый и энергичный тенор месье Дроквилля, с привычной быстротой говоривший в комнате – не с мамой, она вышла из гостиной, пока я спала, но с Ребеккой.