Джозеф Шеридан – Желание покоя (страница 46)

На этом мистер Форрестер откланялся и ушел. В покинутом старом доме вновь стало тихо.

Глава XLII

Слабая надежда

Прошла еще неделя. Маме стало лучше – если не физически, то духовно. Она была намного спокойнее, хотя по-прежнему в большом горе. Бедная мама! Теперь ни одна книга не интересовала ее, кроме Библии – великого, мудрого, нежного друга; эту Книгу книг так редко открывают, когда все идет хорошо, но всегда обращаются к ней, чтобы утешиться, когда другие не могут этого сделать.

Мистер Форрестер нашел мне работу – намного более интересную, чем я предполагала для себя. Нужно было сделать перевод с французского для одного издателя. Сначала это была лишь проба, но через несколько дней стало понятно, что у меня хорошо и быстро получается, и я подсчитала, что если буду получать постоянные заказы, то смогу зарабатывать примерно семьдесят фунтов в год. Это был истинный доход, ставивший заслон перед нуждой, перед ужасным состоянием зависимости. А мои желания всегда были очень скромными.

Возможность заработать шестьдесят или семьдесят фунтов в год по-настоящему воодушевила меня, но оздоровительный эффект длился недолго. Невзгоды нашего положения были слишком очевидны, чтобы закрыть на них глаза. Печаль и отчаяние скоро вернулись, воспламененные тревогой о возобновившейся болезни мамы.

В ночь после хороших новостей о моей работе она снова пережила приступ – стала задыхаться, пульс участился. Я начала бояться за нее. Раньше я считала, что ее болезнь связана с нервами, но сейчас, когда ее нервы были намного спокойнее, возвращение физических симптомов казалось зловещим.

Я как раз уговаривала маму вызвать сэра Джейкоба Лейка, когда пришел мистер Форрестер, и мне пришлось выйти в гостиную, чтобы принять его. Сегодня утром он получил письмо, резкое и раздраженное, от моего дяди, лорда Челлвуда. В нем говорилось, что «тот, кто знает о величине расходов, которые он несет, не может быть столь неразумен, чтобы предположить, что он бы задумался о предоставлении ренты, пусть небольшой, в чьих-либо интересах». Далее было сказано, что «он глубоко соболезнует огорчительным обстоятельствам, в которых оказалась вдова бедного Фрэнсиса», но его, лорда Челлвуда, конечно же, глупо за это винить. При любой возможности он напоминал брату «об обязательстве, которое, по его мнению, берет на себя каждый женатый мужчина – обеспечить собственную жену». Ему сложно было показать брату, даже с помощью конкретных цифр, когда тот обращался к нему, что он не сможет увеличить груз, который несет сам, и что он не в состоянии «сколь-нибудь смягчить последствия безрассудств Фрэнсиса». Письмо заканчивалось словами, что «возможно, следующей весной он сможет сделать подарок – очень скромный – бедной леди, которая, безусловно, также несет ответственность за неразумную помощь супругу, ибо она добровольно жертвовала приданым ради удовольствия и тщеславия дорогой и несоответствующей жизни». Ниже лорд Челлвуд намекнул, что подарок, о котором он упоминал, не превысит ста пятидесяти фунтов и больше не повторится.

– Ситуация кажется безнадежной, – сказал добродушный поверенный, – но я надеюсь, что все обстоит не так плохо, как он говорит. Если получится убедить его сделать немного больше, можно было бы получить небольшое ежегодное содержание.

Мне не нравился дядя. Очень сложно забыть о первом впечатлении от совершенно неприятной наружности. В лице лорда Челлвуда не было ничего мужественного – оно было узким, эгоистичным, высокомерным. Он был бледным как воск. Его манеры были одновременно сдержанными и вялыми, и, не знаю, в глазах ли дело, но было в его взгляде что-то такое, что, хотя он улыбался и никогда не говорил ничего неприятного, не оставалось сомнений, что мы ему совершенно не нравимся, все и каждый в отдельности, а в первую очередь наш веселый папа. Мы знали, что он скуп и что у него было одно хобби: восстанавливать разрушенные имения, которые перешли к нему вместе с титулом.

С этими чувствами и гордостью, которая так сильна у молодых, я решила, что скорее умру, чем поддамся унижению принять, а тем более просить, деньги из его рук.

Должна перенести вас на три недели вперед.

Стемнело. Не могу сказать, сколько показывали часы, но уверена, что еще не было и девяти. Я уже надела плащ и капор, когда Ребекка Торкилл взяла меня за руку.

– Куда вы собрались, дитя мое, в столь поздний час? – спросила она, испуганно заглядывая мне в лицо.

– К лорду Челлвуду, бессердечному брату отца, чтобы сказать, что мама умрет, если он ей не поможет.

– Но, дитя мое, сейчас не время – вы не должны идти по опасным улицам в такой час, не должны! – сказала она решительно и сильнее сжала мою руку.

Я зло смахнула руку и быстро вышла. У двух каменных столбов забора я оглянулась через плечо и увидела черную фигурку старой Ребекки на фоне тусклого света свечи у основания лестницы. Думаю, она колебалась между риском оставить дом и маму почти без защиты и срочной необходимостью вернуть меня. Однако я была уже далеко, прежде чем она могла решиться.

Я быстро шла по улицам, ведущим к Риджент-стрит. Я изучила их по карте. На глухих улочках было спокойно, но не пусто: иногда я проходила мимо сияния трактиров. Мне было страшно и волнительно идти по этому бедному району при свете газовых фонарей. Но, думаю, бедным людям, одной из которых теперь была и я, дозволялось быстро идти по своим делам. Ко мне никто не приставал.

Наконец я вышла на Риджент-стрит. Тут я чувствовала себя в безопасности: широкий тротуар, много людей, длинный ряд газовых фонарей и все еще открытые магазины позволили чуть замедлить шаг. Я испытала облегчение. Два дня я болела, и мне становилось все хуже. Я чувствовала холод и озноб и страдала от той невероятной головной боли, которая, возможно, напоминает о давящем действии железного «колпака молчания», с которым во время правления доброго Короля-бомбы[48] так тесно познакомились многие жители Неаполя. Сейчас я могу говорить об этом с легкостью, но тогда я и правда была очень больна. Я должна была лежать в постели, и только волнение за маму придало мне решимости и сил для этой вынужденной прогулки.

Накануне к маме снова вернулись удушье и учащенный пульс, от которого она страдала раньше, но я сумела устроить так, что сэр Джейкоб Лейк осмотрел ее. Это был краткосрочный визит, впрочем, как и все его визиты. Он провел осмотр, дал общие указания, выписал рецепт, весело поговорил с мамой, и все его поведение указывало на то, что опасаться нечего. Но когда я вышла с ним на лестницу и мы спустились вниз, в гостиную, я услышала поразительные слова о том, что мама долго не проживет и что она в любой момент может уйти во время одного из таких приступов. Сэр Джейкоб сказал мне немедленно отвезти ее в деревню, на чистый воздух, конечно, если это возможно. Переезд немного продлит ей жизнь. Это была всего лишь отсрочка. Но без этого он не даст ей и недели. Он сказал, что мама, конечно же, не должна знать, что находится в опасности. В ее критическом состоянии любое волнение может быть фатальным. Потом он откланялся, и я осталась наедине с его ужасными словами.

Как мне выполнить предписание доктора? Путешествие в Голден-Фрайерс обошлось бы нам по крайней мере в двадцать фунтов, и он выписал кларет, очень дорогое вино, для мамы. Откуда ему было знать, что в своем кармане он уносит нашу последнюю гинею. В кошельке остались полсоверена и несколько шиллингов. Мистера Форрестера не было в городе, а если бы и был в пределах досягаемости, маловероятно, что он одолжил бы нам и тем более подарил нужную сумму. Работа моя была не на той стадии, чтобы надеяться, что редактор даст мне, незнакомке, аванс за перевод, который я могу никогда не закончить. Бедность пришла в своей самой страшной форме, и в безумии ужасающей беспомощности моя гордость пала. Вот причина моей отчаянной прогулки.

Перейдя на размеренный шаг, я болезненнее ощутила недомогание – каждое биение пульса было пыткой. Мне с трудом удавалось сохранять ясность ума и отгонять подступающий бред – спутник жара. Если сонливость – это признак усталости здорового организма, то склонность впадать в бред – больного.

Наконец, почти выбившись из сил, я оказалась у двери моего благородного родственника. Постучавшись, я попросила о встрече с ним. Лакей не узнал меня. Глядя на улицу через мое плечо, он с небрежным презрением сказал:

– Что-то случилось, мисс?

Конечно, такой посетитель, как я, да еще и в такой час, не имел надежд на церемонный прием.

– Чарльз, – обратилась я к нему, – ты меня не узнаешь? Я – мисс Уэр.

Лакей вздрогнул, вгляделся в меня, потом подтянулся, приветствуя, и отступил на полшага, по-прежнему не отпуская входную дверь.

– Лорд Челлвуд дома? – спросила я.

– Нет, мисс, сегодня он ужинает вне дома.

– Но я должна увидеть его, Чарльз. Если бы он знал, что это я, он бы не отказал. Скажи ему, что моя мама опасно больна и что больше никто не может нам помочь.

– Его нет, мисс, он ночует за городом – у полковника Энсона.

Я ахнула от отчаяния.

– И когда же он вернется?

– Его не будет в городе еще две недели, мисс, он собирается в замок Харли.

Я стояла на лестнице, оглушенная разочарованием, беспомощно глядя в лицо слуги.