Джозеф Шеридан – Желание покоя (страница 45)

Хорошо, мы должны покинуть дом, но куда нам идти? Это было предусмотрено. Недалеко от Хай-Холборн, на маленькой узкой улочке стоял за кирпичной стеной древний дом времен Якова I. Его хотели снести, чтобы освободить место для строительства доходного дома с меблированными комнатами. Крыша там была крепкой, дренаж хорошим – вот и все, что мог сказать о нем мистер Форрестер. Но самое главное, он смог получить для нас разрешение занять его – бесплатно, – пока дом не снесут. Он уже обо всем договорился.

Бедный папа задолжал ему значительную сумму судебных издержек. Мистер Форрестер хотел простить бóльшую часть, а часть того, что он получит в погашение долга после продажи собственности, он собирался отдать маме. Обещанная сумма была небольшой, едва ли достигала ста фунтов, а пока мама могла получить пятьдесят фунтов вперед.

Также она могла перевезти немного мебели, но не больше, чем необходимо для наших спален и гостиной, и слуги могли взять утварь для кухни. За это он взялся сам ответить перед кредиторами. Мистер Форрестер уладил дела со слугами, которых необходимо было уволить и рассчитать. Дальнейших разъяснений не требуется. Конечно, нужно было решить много нюансов, и все приготовления легли на мои плечи.

Наш дом опустел. В нем не было жизни, кроме лихорадочной суеты, похожей на приготовления приговоренных к казни. Подготовка к печальному переезду была похожа на тревожное беспокойство болезненного сна. В нашем изменившемся положении разумно было бы взять деревенских слуг, и я написала старой доброй Ребекке Торкилл и одной из наиболее преданных горничных, которые прибыли и приступили к обязанностям за день до нашего отъезда. Какими диковинными казались эти милейшие создания, перенесенные из Мэлори в искусственные сцены Лондона! По сравнению с циничной вежливостью и растущим неуважением многонациональных слуг Лондона их отношение к нам было спасительным.

Наконец мы все устроились в нашем новом жилище. Оно было не столь неудобным, как вы могли вообразить. Дом был богато украшен лепниной в стиле Якова I, но грубые мазки новой побелки скрывали ее узоры. Гостиная была обшита дубовыми панелями до потолка, но темные панели скрадывали ее размер.

Наша скудная мебель после переезда стояла в одном конце комнаты, накрытая ковром и отделенная складной ширмой. Какой-то добрый друг поставил цветы в вазу на столе и три красивых горшечных растения в полном цвету на подоконники. Тот же друг оставил для нас несколько книг из библиотеки и пару гравюр. Эти маленькие знаки заботы смягчали запущенность жилища.

Человек при деньгах мог бы сделать этот дом прекрасным, но теперь, когда он заселен нищими и приговорен к сносу, кто будет об этом думать?

Утром после переезда маме было лучше, но сейчас она снова страдала от учащенного сердцебиения и сидела в своей кровати: это была ее собственная кровать, которую перевезли из старого дома. Ребекка Торкилл была в своей комнате. Я сидела в гостиной – наверное, я все-таки могу называть так эту комнату – совершенно одна. Поставив локти на стол и закрыв глаза руками, я горько плакала. Мои слезы не были слезами трусости или печали – это были слезы ярости. Я была одной из тех упрямых и непокорных душ, которые, больше других нуждаясь в наказании Небес, возмущаются их карой и с нечестивой яростью упрекают справедливость. Но плакать нельзя до бесконечности. Я решительно вытерла глаза и с горькой улыбкой осмотрела комнату. Черный дубовый пол, черные дубовые панели: с наступлением вечера тут становилось еще мрачнее!

Я посмотрела в окно. Красноватое вечернее небо серело. Поросшая травой кирпичная стена, такая же старая, как дом, – это все, что осталось от улицы, когда-то, очевидно, престижной. Теперь здесь были высокие кучи мусора, горы битых кирпичей и досок с облезшей штукатуркой. За этой стеной и этими руинами были видны крыши с дранкой размером с устрицу и покосившиеся дымоходы лачуг, которые вскоре должны были рухнуть под киркой и ломом.

Когда я с чувством отвращения и страха, с невыносимым осознанием того, что мы оказались здесь под давлением бедности, вновь оглядела сумрачную комнату, можете представить, какие мысли меня одолевали. Не знаю, была ли в моей семье жилка той наследственной меланхолии, которую называют суицидальной, но тогда я слышала, как она «шепотом со мной говорила». Нет ничего более поразительного, чем впервые пережитый соблазн на такой шаг. Впоследствии я ощутила его еще раз.

Коварство и сила соблазна особенно чувствуются, когда просыпаешься и оказываешься, как я, наедине с темными и пугающими мыслями. Думаю, если бы не мама, я бы не смогла преодолеть тяги. Я ненавидела жизнь: мои силы закончились. Зачем влачить существование с разбитым сердцем, в одиночестве и упадке?

Но милосердный ангел напомнил мне о маме – больной, беспомощной, привыкшей опираться на других. Когда болезнь следует за бедностью, судьба мало что может сделать, но я – могла. Внезапное проявление воли и, несмотря на безбожный дух, внутренний призыв ко Всевышнему отпугнули рой мыслей, которые клубились в голове с монотонным искушением.

Единственным плюсом нашего обиталища была его полная уединенность, похожая на самую дальнюю пещеру катакомб. Это было утешительно. Сначала я думала, что больше никогда не захочу увидеть свет. Но в молодых все проявления жизни очень сильны: энергия, здоровье, дух, надежда.

Ужас от нашего падения немного померк, и я начала что-то видеть перед собой: голова прояснилась и уже полнилась планами по заработку. Это, осмелюсь сказать, было бы довольно просто, если бы я решилась оставить маму или если бы она согласилась расстаться со мной. Но я была нужна дома. Иногда маме становилось лучше, но ее дух еще не окреп. Она плакала почти непрерывно: думаю, она была убита горем. Если бы она могла поделиться со мной нежностью, а я внушить ей мужество, мы бы справились намного лучше.

На следующий день после переезда, когда я апатично смотрела в окно, я увидела, как между каменными столбами перед домом въезжает крытая повозка. На месте кучера сидели двое мужчин, им было сложно править между островами мусора. Повозка остановилась. Один из мужчин с отвращением посмотрел на наши окна и что-то сказал своему спутнику. Оба спустились с облучка и осторожно повели, с многочисленными поворотами, лошадей к нашей двери, где заговорили со служанкой, но в этот интересный момент Ребекка Торкилл позвала меня в комнату мамы, где я отвлеклась и совершенно забыла о происшествии.

Но, вернувшись через несколько минут, я обнаружила пианино в гостиной. Наша деревенская горничная не расслышала, а может, и не спросила, кто его прислал, а когда час спустя пришел настройщик, я обнаружила, что никакая сила не сможет убедить его открыть имя человека, приславшего инструмент, или откуда он прибыл. На пианино не было никаких знаков, кроме имени мастера.

Спустя еще два или три дня нас навестил мистер Форрестер. У него было мало времени. Он выслушал мои планы и одобрил их, сказал, что некоторые его клиенты могут быть мне полезны. Потом я поблагодарила его за цветы, книги и пианино. Но это не он их послал! Я начала беспокоиться о том, кто мог быть отправителем этих знаков внимания. Должно быть, наше меланхоличное обиталище было известно бóльшему количеству людей, чем мы предполагали. Я с тревогой размышляла над этой проблемой, когда он сказал:

– Так как миссис Уэр не в состоянии меня принять, я бы хотел прочитать вам набросок письма, которое я думаю сегодня отправить в дом лорда Челлвуда. Насколько я понял, он несколько дней до конца недели пробудет дома, и я хочу застать его, если смогу.

Потом он прочитал мне письмо.

– Прошу, не включайте слова обо мне, – сказала я.

– Почему, мисс Уэр?

– Потому что, если я не смогу жить собственным трудом, я умру, – ответила я. – Думаю, это его долг – сделать что-то для мамы: она больна, является вдовой его брата и потеряла все средства из-за неудач бедного папы, – но я намерена работать и надеюсь зарабатывать достаточно, чтобы содержать себя, а если не смогу, как я уже сказала, я не хочу жить. Я ничего не приму от него.

– Почему, мисс Уэр? Он же ваш дядя. На кого еще вы можете надеяться в подобной ситуации?

– Он не мой дядя: папа был его сводным братом, и только. Он никогда не любил папу… и нас.

– Не беспокойтесь, он что-нибудь предпримет. У меня есть некоторый опыт, и, скажу я вам, он не может не помочь в данном случае, ведь это слишком тесно его касается, – сказал мистер Форрестер.

– Я видела его, я слышала его, и я знаю, что он за человек. Я слышала, как бедный папочка говорил: «Вот бы кто-нибудь успокоил Нормана – кажется, он воображает, что нам интересен его карман или завещание. Он всегда держит нас на расстоянии. Не думаю, что моя жена когда-нибудь сможет его о чем-нибудь попросить». Кажется, именно так он и сказал. Хлеб из его руки застрянет у меня в горле, и я не смогу его проглотить.

– Ну, мисс Уэр, если вы возражаете против этого отрывка, то, конечно, я его вычеркну. Я написал сэру Гарри Рокстону во второй раз, но не получил ни строчки в ответ, и не думаю, что когда-нибудь получу. Я попытаюсь снова, но если это не принесет ответа, думаю, пока мы можем оставить его в покое.