Джозеф Шеридан – Желание покоя (страница 32)
Однажды в пасмурный день, грозивший дождем, мы пришли туда, поставили складные стулья прямо под окно и раскрыли книги. Когда я оторвала взгляд от страниц, я вдруг увидела примечательного старика и вздрогнула, мгновенно узнав. Это был тот, кого мы с Нелли очень давно называли Рыцарем Чер ного замка. Его правильное бронзовое лицо почти не изменилось, если не считать морщин, которые углубило время. Прошедшие годы не затуманили темные яростные глаза, но длинные, когда-то черные волосы тронула седина. Этот суровый старик смотрел прямо на меня из арки слева и не отвел взгляд, когда я обнаружила его. Я с трудом повернулась к своей компаньонке и сказала:
– Полагаю, нам нужно выйти и пройтись по двору.
Мисс Паунден тут же согласилась.
Через несколько секунд я украдкой бросила взгляд на то место, где стоял призрак, но он исчез: арка была пустотой. Я спросила мисс Паунден, видела ли она заглянувшего сюда старика – нет, не видела.
Мы вышли из молельни, и пока шли по длинному коридору, я высматривала высокую фигуру, но тщетно. Когда мы спустились по лестнице, я посмотрела во все стороны, но Черного рыцаря не заметила. Через ворота, где когда-то висела опускная решетка, мы прошли во внешний двор, я снова осмотрелась, и тоже напрасно.
Осмелюсь предположить, что мисс Паунден, если и могла чему-то удивляться, призадумалась, но эта бесконечно деликатная (или равнодушная) женщина не стала ни о чем меня спрашивать.
Мы пересекли двор и вышли к сторожке Ричарда Причада у ворот, которые пропускали посетителей со стороны Касл-стрит. Мистер Причад, сутулый человек с загорелым лицом, впалыми щеками и вечной ухмылкой на губах, выслушал мои вопросы и сказал, что впускал такого джентльмена (я описала его) примерно десять минут назад. Этот джентльмен отдал свою лошадь ослятнику за воротами.
Как обычно многословно, вставляя вежливые фразы безотносительно их связи с контекстом, привратник продолжил:
– Он много расспрашивал, мисс, о вашей семье в Мэлори. Когда он услышал, что вы здесь, мисс, он спросил, выходите ли вы когда-нибудь в город. «Да, конечно», – ответил я. А когда я сказал ему, что вы сейчас в замке, благодарю вас, мисс, он спросил, где именно в замке вам нравится бывать. Да, это правда, мисс, совершенная правда, он дал мне шиллинг, истинная правда, и я показал ему путь до молельни, прошу прощения, мисс, где вы часто бываете, так и есть, мисс, и оставил его у лестницы. Ах-ха! Да, верно, мисс, и он вернулся через две или три минуты, взял свою лошадь и поскакал к воротам шлюза, так и есть, благодарю вас, мисс.
Такова была суть речи Ричарда Причада, если вы что-то поняли. Получается, что старик выехал из города по Касл-стрит и по ней же должен вернуться. Было странно, что он захотел взглянуть на меня. Зачем ему это? Выражение его лица не предвещало ничего хорошего.
Спустя столь долгое время было неприятно видеть его вновь, особенно в связи с расспросами о Мэлори и его владельцах. Я знала, что годы, прошедшие после его последнего визита, для отца были полны больших потерь и опасностей. Да отвратит Господь это предзнаменование!
Я молча молилась. Я знала, что Ребекка Торкилл не сможет помочь опознать его, так как я уже интересовалась этим вопросом ранее. Она не припомнила сцену, которая так отпечаталась в моей памяти, ибо, как она сказала, в те несчастные годы не проходило ни дня, чтобы крикливые кредиторы не приезжали из Лондона в Мэлори в поисках отца.
Глава XXXI
Ссылка в деревню
В тот год мои родители не посещали Мэлори. Я так привыкла к уединенной жизни, что мое пребывание в этом спокойном месте не казалось мне одиноким. Кроме того, я знала, что городская жизнь снова откроется для меня ранней весной. Если бы не эта близкая и волнующая перспектива (тогда еще волнующая), без Лауры Грей, возможно, я бы ощущала одиночество острее, но ему суждено было закончиться раньше моего возвращения в столицу. Меня вызвали в Ройдон, где на короткое время остановились мама с папой. Мисс Паунден доставила меня в роскошный, но довольно скучный дом и без промедления поспешила в Лондон, где, полагаю, по-своему наслаждалась короткой свободой.
Я радовалась перемещению из одного поместья в другое. Так как эти поездки не влияют на мою историю, я упомяну о них, только чтобы сказать следующее. В Ройдоне я встретила того, кого меньше всего ожидала увидеть. Тот же человек впоследствии окажется в намного более приятном доме – я имею в виду дом леди Мардайкс в Касбруке, где собирались замечательные компании (такое тоже бывает). Как вы думаете, кто это был? Не титулованный человек, не человек, чье имя мелькает на страницах газет, не яркое имя в списке талантов, а человек, явно не достойный благосклонности, но все же везде появляющийся и всем известный! Вы не догадались, кто это? Доктор Дроквилль! В Лондоне я видела его очень часто. Он имел привычку заглядывать на бал или вечеринку на час или два и исчезать. Его речи были присущи решительность, воодушевление и дерзость, которые, хотя мне они не нравились, нравились другим. Вряд ли кто-нибудь знал о нем больше, чем знала я. Полагаю, мама знала достаточно, но, видя, что другие принимают его в своих домах, поступала так же.
Прошло время, и мы вновь оказались в Лондоне.
Второму сезону недоставало яркого беспамятства первого, и все же, признаюсь, я наслаждалась им больше. Однако папа был уже не столь воодушевлен. Осмелюсь предположить, когда мой второй сезон подходил к концу, он был разочарован, что я еще не супруга какого-нибудь пэра. Но у отца были и другие поводы для тревог, и выглядел он соответствующе. Было окончательно решено, что на следующих выборах он будет выдвигаться от Шилингсворта при поддержке правительства. Все говорили, что он преуспеет в палате, но прокладывать пути надо было уже сейчас. Папа думал только об этом, но почему-то был не так уверен, как с другими проектами. Я видела так много изнуренных депутатов, иногда тяготящихся своими обязанностями, иногда по-настоящему увлеченных, что невольно пришла к выводу: политика почти столь же утомительна, сколь интересна. Казалось, душа бедного папочки уже начала черстветь.
Хотя завтрак в нашем доме был поздним, мама лишь изредка спускалась к нему, да и я не всегда. Но однажды, когда мы наконец все втроем собрались за столом, папа опустил газету на колени и сказал маме:
– Я давно хотел спросить тебя, но все вылетало из головы: ты давно писала леди Лорример?
– Да, я… По крайней мере, я получила от нее известие чуть больше недели назад. Очень доброе письмо, знаешь ли. Тетушка писала из Неаполя, она провела там зиму.
– Все хорошо?
– Немного жалуется, как обычно, но, полагаю, с ней все хорошо.
– Жаль, что она меня так ненавидит, – вздохнул папа. – Я бы написал ей сам… Полагаю, ты еще не ответила на ее письмо?
– Ну, право, ты же знаешь, сейчас сложно найти время, – начала мама.
– О, оставь это: время! Ты забыла, что ничем не занимаешься, – ответил папа язвительнее, чем обычно говорил с ней. – Думаю, ты не отвечаешь на ее письма месяцами после получения! Не хочу, чтобы ты ей льстила – как не хочешь этого и ты, – но считаю, что ты можешь быть культурнее… зачем ее раздражать?
– Я и не думала ее раздражать, – звонким голосом ответила мама.
– Нет, но не отвечать ей – совершенно глупо и неправильно. Ты ее потеряешь – вот чем все закончится. Она единственная из твоих родственников, кто по-настоящему заботится о тебе, и она хочет сделать Этель подарок – бриллианты, – показывая тем самым свои дальнейшие намерения. Естественно, она бы хотела, чтобы ты наследовала все, что у нее есть, а ты, так долго не отвечая на ее письма, будто специально хочешь расстроить ее. В конце концов тебе это удастся, и, позволь сказать, это безответственно – разбрасываться такой дружбой. Я не откажусь ни от одного друга – я имею в виду настоящего друга, – на которого могу рассчитывать. От этого зависит больше, чем ты думаешь. Если меня изберут от Шиллингсворта, уверен, я добьюсь успеха. Некоторые скажут, что я останусь в дураках, но деньги, которые я сейчас вкладываю, – это деньги, не потраченные зря, и, по правде сказать, это единственные деньги за всю жизнь, которые я потратил с умом, настолько мне важно преуспеть в этом деле. Твоя тетушка Лорример не упоминала, что снова может посетить Голден-Фрайерс в этом году?
– Кажется, упоминала. А что? – спросила мама прохладно.
– А то, что она должна иметь влияние на это чудовище Рокстона. Я часто задаюсь вопросом, какого дьявола мои дела расстраиваются, как только Рокстон пересекается со мной. Если она поговорит с ним, она может предотвратить много неприятностей. Она определенно увидит его, когда поедет туда.
– Но он не часто там бывает, ты знаешь. Когда я приезжаю в Голден-Фрайерс, я никогда не вижу его. Надеюсь, больше не увижу никогда. – Мне показалось, что мама вздохнула, когда произнесла это. – Но я напишу и попрошу леди Лорример сказать ему все, что ты пожелаешь, когда ее поездка в Голден-Фрайерс подтвердится.
Так этот разговор закончился, и при мне эта тема больше не поднималась.
Мой старый дневник, который я аккуратно вела во время второго сезона, сейчас лежит открытым на столе передо мной. Я сверялась с ним. Однако он не содержит ничего, что имело бы отношение к моей истории. По большей части это записи о рутине. Тогда-то мы обедали с леди такой-то, тогда-то ходили на садовую вечеринку к некоей скучной герцогине; каждый вечер бал, музыкальный салон или опера. Иногда меня звали на ужин, иногда мы ходили на спектакль. Чернила и листья выцветают от времени. Десятки лет превратили эту запись легкомыслия в мрачного и меланхоличного наставника. Сколько имен, записанных в моем дневнике, теперь вырезаны на надгробных плитах! У тех, кто еще жив и держит голову, произошли перемены, у некоторых к лучшему, у других – к худшему, но этот улыбающийся саддукейский мир, который, как мне кажется, принимает насмешки за привязанности, живет по тем же принципам: бриллианты не переводятся, как и слуги, породистые лошади, красивые лица, компаньонки, и рядом с достойными людьми находят себе место дураки и негодяи.