Джозеф Шеридан – Желание покоя (страница 30)
– Надеюсь, это не очень неправильно и не очень глупо, но я так устала от вашего «Освобожденного Иерусалима»!
Несколько секунд он молча смотрел на меня. Думаю, он не улавливал настроения, в котором я это сказала, но, наверное, что-то заподозрил – казалось, он немного был уязвлен.
– Но, надеюсь, вы не устали от итальянского? Есть и другие авторы.
– Да, есть. Думаю, мне должен понравиться Ариосто. Я люблю сказки: наверное, поэтому мне нравится читать жития святых и другие книги, которые вы столь любезно одалживаете мне.
Я произнесла это невинно, но в моих словах чувствовалась давно сдерживаемая жестокость.
Мистер Кармел ненадолго оперся на руку и опустил взгляд в стол.
– Ну в любом случае прочесть эти книги не помешает, – сказал он и, взглянув на меня, добавил: – Мы никогда не знаем, какие детские инстинкты и какие тропы приведут нас к высочайшим горизонтам.
В его голосе и взгляде было столько нежности, что мое сердце забилось быстрее. Однако кратковременное раскаяние не помешало мне продолжить:
– Вот книга, которую вы любезно одолжили мне на прошлой неделе. Уверена, она очень выразительна, но во многом непонятна мне.
– Я могу что-то объяснить? – спросил он, взяв в руки книгу.
– Не нужно, спасибо. Я хотела вернуть ее вам с самыми большими благодарностями. В целом я читала много того, что недоступно для меня: книги, предназначенные для людей мудрее и глубже.
– Тайны веры остаются тайнами для всех умов, – ответил он печально. – Человеческий взор не может пронзить покров. Я не льщу вам, но я не встречал разума более яркого, чем ваш. В смерти шоры спадают с наших глаз. До тех пор будьте собой и будьте терпеливы.
–Не знаю, мистер Кармел, могу ли я читать эти книги без разрешения отца. К такому чтению я перешла совершенно незаметно. «Я расскажу вам о Сведенборге[22], – сказали вы. – Мы не должны говорить о Риме или Лютере: мы не договоримся, и это запретные темы». Помните? Потом вы рассказали, что Сведенборг был врагом католической церкви – помните? Потом вы прочитали мне, что он говорил об опустошении, как он это называл, и оставили мне книгу почитать, а когда забрали ее, объяснили, что мнение Сведенборга об опустошении ничуть не отличается от чистилища. Точно так же, когда я прочитала легенды о святых, вы рассказывали мне больше о своей доктрине. Далее вы обсуждали прекрасные псалмы, так что вскоре, хоть вы говорили, что Рим и Лютер – запретные темы, я оказалась в конфликтной ситуации, которую не понимала, и с кем – с ревностным и талантливым священником, миссионером! Вы коварны, мистер Кармел!
– Я был коварен, пытаясь спасти вас, – ответил он спокойно.
– Думаю, вы не практикуете такое с другими людьми – вы относитесь ко мне как к глупой девчонке. Наверняка вы не относитесь так к уэльской леди, которую навещаете, – забыла ее имя, – но вы-то помните о ней все.
Он безотчетно встал и посмотрел в окно.
– Хороший священник, – сказал он, возвращаясь, – всегда нелицеприятен. Кем бы я был, если бы смог заманить погрязшего во мраке невежества путника в безопасное место! Благословен и счастлив будет мой народ, если я погибну, пытаясь спасти хоть одну человеческую душу, склонную к саморазрушению!
Его ответ рассердил меня. Теологический уровень, на который он помещал несчастные человеческие души, мне не нравился. После всех наших дружеских вечеров в Мэлори я не понимала, почему он будто хвастается, что он нелицеприятен.
–Уверена, что это правильно,– сказала я беззаботно,– и очень благоразумно. Потому что, если вы потеряете жизнь, обращая меня, или готтентотского[23] вождя, или любого другого человека, вы отправитесь прямо на Небеса – желание вполне героическое для этого эгоистичного мира.
Он улыбнулся, но, когда взглянул на меня снова, мне показалось, что в его глазах есть сомнение.
–Наши мотивы так противоречивы,– сказал он,– кроме того, смерть для некоторых людей значит меньше, чем представляют счастливые люди. Моя жизнь была аскетичной и суровой, и то, что мне осталось, я знаю, будет еще темнее. Иногда я вижу, куда все идет. Я никогда не был и никогда не буду счастлив так, как был в Мэлори. Возможно, я больше никогда не увижу это место. Счастлив народ, история которого скучна![24] – Он улыбнулся. – Немногие могут применить это избитое выражение к себе! И все же, мисс Этель, когда вы оставили Мэлори, вы оставили покой, и тоже, возможно, навсегда!
Мы молчали. Его слова, хотя он не догадывался об этом, отразили предчувствия моего сердца. Косые лучи позднего солнца коснулись домов напротив из холодного мрачного кирпича, который был во вкусе архитектуры лет сорок назад. Но я видела не кирпичи и узкие окна, но Мэлори. Колокольню, деревья, мерцающую синеву эстуария и туманные горы в мечтательном свете заката. Я невольно вздохнула.
– Тогда, – сказал он, закрывая книгу, – мы заканчиваем с Тассо. Если хотите попробовать Ариосто, буду только рад. Приступим завтра? И что касается других книг, тех, что вы уже прочли…
– Я их не боюсь, – сказала я. – Не будем пока нарушать старую традицию Мэлори, и я должна быть вам очень благодарна, мистер Кармел.
Его лицо прояснилось, но скрытый упрек в уязвленном взгляде все еще преследовал меня. Когда он ушел, я в смятении чувств, которое не могла объяснить, закрыла руками глаза и горько заплакала.
Глава XXIX
Мой букет
Я хорошо помню вечер моего первого бала. Волнение, с которым я одевалась, короткие совещания и споры мамы с горничной, нервное ожидание, «приятный ужас», трепет – и окончательный вид в высоком зеркале. Я едва узнавала себя. На моих губах играла неудержимая улыбка восторга. Я никогда не была красивее. Восхитительное возбуждение вызывает такой румянец на юных щеках и такой огонь в глазах, которые никогда больше не повторятся в последующей, более мудрой жизни. Чары спадают, цветы осыпаются, бриллианты тускнеют, и это необратимо.
Я спустилась в гостиную, чтобы подождать матушку. Свечи горели, и кого же я там нашла? Конечно же, мистера Кармела!
– Я попросил разрешения вашей матушки, чтобы увидеть вас перед первым балом, – сказал он. – Как вы красивы! – Он рассматривал меня и мое платье, улыбаясь, как мне показалось, с печальной гордостью. – Вы больше не мисс Этель из моих тихих воспоминаний о Мэлори! Наконец-то мисс Этель выходит в свет! Если кто и может пережить это тяжкое испытание и остаться невредимым, так это вы. Но мне кажется, что это прощание, что сегодня умрет моя ученица и вернется другая, новая мисс Этель. Вы ничего не можете с этим поделать: весь мир не может помешать, если этому суждено случиться. Как старый друг, знаю, что могу подарить вам это. – Он протянул мне букет
– Ох, мистер Кармел, какие прекрасные цветы! – воскликнула я.
Букет был определенно изысканным – один из тех дорогих и красивых даров, что увянут через час. Мне он казался жемчужиной, брошенной в чашу вина.
– Я так благодарна. Очень мило с вашей стороны. Цветы слишком хороши. Ничто в комнате с ними не сравнится.
Я была в восторге и, полагаю, выглядела восхищенной. Мне и правда было лестно получить цветы из рук мистера Кармела.
– Если вы считаете, что эти цветы вас достойны, то цéните их больше меня, – ответил он с улыбкой, которая была одновременно и печальной, и польщенной. – Но я действительно старый друг: месяц в Мэлори, как и в любом другом тихом месте, считается за год. И как вы сказали о цветах, так я со всей справедливостью могу сказать о своей ученице: никто в комнате с ней не сравнится. Это компенсация таким, как я: мы можем говорить откровенно, как добрые старушки, и никто не обидится. Не забывайте свои лучшие мысли, мисс Этель. Вы входите в декорации иллюзии, где мало доброжелательности и почти нет искренности, где внушаются жестокие чувства, где пробуждена любовь к лести и власти, где вас ожидает все зло и все чары мира. Поощряйте хорошие мысли, смотрите и молитесь, иначе настанет безболезненная и даже приятная смерть и никто ее не отвратит.
Как бы смеялся мой бедный отец над такой проповедью на пороге бальной залы! Без сомнения, в этой проповеди была комичная сторона, но не для меня, а это все, что заботило в тот момент мистера Кармела.
Бал давался в официальной резиденции, и там должны были присутствовать высокие лица, в том числе защитник общественной добродетели и наставник совести городского суда – секретарь казначейства. Папа в который раз обнаружил аудиторию, которую посчитал многообещающей для себя: он ходил только туда, где имел возможность побеседовать с важными людьми. Он был очень уверен в себе и, как всегда, когда назревало нечто подобное, оптимистичен.
Он вошел в гостиную. В ту пору я думала, что он не знает, нравится ему мистер Кармел или нет. Всякий раз, когда я видела их вместе, он казался мне миссис Малапроп[25], которая начинает с антипатии, но постепенно становится все более дружелюбной. Поприветствовав мистера Кармела довольно холодно, папа просиял, когда увидел меня: он явно был доволен моим видом и говорил со мной очень добродушно. Я позаботилась показать ему букет, и он не мог не восхититься:
– Это самые красивые цветы, которые я видел. Как вы придумали подарить их? Право слово, мистер Кармел, вы слишком добры. Надеюсь, Этель вас поблагодарила. Этель, ты должна сказать мистеру Кармелу, как ты ему благодарна.