Джозеф Шеридан – Желание покоя (страница 29)
Однажды я сказала ему:
– Вы знаете леди Лорример, тетушку моей мамы?
– Да, – ответил он равнодушно.
– Вы знали, что мы родственники?
– Она ваша двоюродная бабушка; кажется, так.
– Странно, почему вы никогда не говорили мне о ней.
– Ничего странного, – ответил он с улыбкой. – Я уважаю леди Лорример, поэтому не выказываю любопытства и не могу ничего рассказать.
– Ох, но вы должны хоть что-то знать о ней – пусть немного, – а я совсем ничего не знаю. Почему она ведет затворническую жизнь?
– Говорят, она устала от веселья.
– Но ведь не только? – настаивала я.
– Она немолода, вы знаете, а общество – утомительное занятие.
– Есть причина, о которой никто из вас мне не расскажет, – нахмурилась я. – Сама я раньше рассказывала всем обо всем, пока не обнаружила, что мне никто ничего не говорит. А теперь я говорю себе: Этель, закрой рот и открой уши, не будь единственной дурехой в этом хитром, подозрительном, слушающем мире. Но если вы не скажете ничего иного, то хотя бы скажите вот что. Я видела, как вы открыли дверь недалеко отсюда леди Лорример и ее странной спутнице. Это было на следующий день после того, как леди Лорример написала моей матушке, что она уезжает из Лондона. В чем смысл этой уловки?
– Не знаю, возможно, леди Лорример отсрочила предполагаемую дату отъезда, – пожал он плечами. – Она пишет что хочет и кому хочет, не ставя меня в известность. Теперь я должен вот что сказать. Если, допустим, леди Лорример поведала мне безвредный секрет, я предам ее доверие, ответив «да» или «нет» на один из ваших вопросов. Следовательно, если вы спросите меня о чем-то еще, не обижайтесь, если я промолчу.
Я рассердилась:
– Но одно вы должны сказать. В тот день меня удивили ее странный вид и поведение, как удивила и неприятная внешность женщины, что шла рядом с ней. Временами леди Лорример бывает не в себе?
– Кто натолкнул вас на этот вопрос? – спросил мистер Кармел, пристально посмотрев на меня.
– Кто натолкнул меня на этот вопрос? – повторила я. – Никто. Полагаю, люди могут задавать собственные вопросы. – Я была удивлена и раздражена и, полагаю, выглядела так же. – Та женщина была похожа на санитарку, и леди Лорример… не знаю, что это было, но в ней было что-то необъяснимое, – продолжила я.
– Я мало знаю о леди Лорример, но благодарен ей по крайней мере за одну огромнейшую любезность: знакомство с вашей семьей, – сказал он. – И я могу заверить вас, что вы не найдете разума более ясного. Всякие подозрения необоснованы: говорят, у нее один из самых проницательных умов и самых образованных. Но многие считают, что она вольнодумица и ни во что не верит. Пусть так, но это не мешает ей оказывать добрые услуги таким людям, как я. В ней больше милосердия, чем в людях, которые громко заявляют о своей вере.
Меня разозлила его короткая речь. Он был сдержан, но одновременно суров и непохож на себя.
– Позвольте задать вам последний вопрос, – сказала я, потому что хотела рассеять сомнения.
– Хорошо, – кивнул он.
– О встрече с леди Лорример в тот день… – Я замолчала, и он терпеливо ждал. – Мой вопрос, – наконец продолжила я, – следующий. Все случившееся кажется мне столь необъяснимым, что я начала сомневаться в реальности того, что видела, и хочу, чтобы вы просто сказали: все было так, как я описала?
При новой атаке наружность мистера Кармела не претерпела изменений, даже малейших, что не позволило мне сделать определенных выводов. Он сказал, улыбаясь:
– Возможно, это самый легкий вопрос, на который я мог бы ответить категоричное «нет», но я помню, как декан Свифт, когда ему задали какой-то вопрос, сослался на лорда Сомерса, однажды посоветовавшего ему никогда не давать отрицательные ответы, потому что если он возьмет это себе в привычку, то, когда откажется сказать «нет», это будет равнозначно признанию. Я думаю, это мудрое правило, поэтому не отвечаю на подобные вопросы.
– Это уклонение от ответа! – ответила я с возмущением.
– Простите, это не уклонение от ответа, просто молчание.
– Это… это трусливо и нечестно! – настаивала я, злясь все больше.
Мистер Кармел был раздражающе спокоен.
–Позвольте назвать еще одну причину молчать относительно леди Лорример. Ваша матушка
– Я не понимаю вашей игры слов. Также я не понимаю, почему ваше обещание моему отцу не распространяться относительно различий двух церквей менее обязательно, чем ваше обещание матушке молчать относительно леди Лорример.
– Вы позволите ответить на этот сарказм? – спросил он, чуть покраснев.
– Как я ненавижу лицемерие и расплывчатые фразы! – воскликнула я с презрением.
– Я ответил вам таким образом по причине, которую назвал, и я не могу и не буду говорить на эту тему.
– Тогда нам не о чем говорить, – сказала я, вставая и выходя из комнаты; на пороге я высокомерно поклонилась ему. Так мы расстались в тот день.
Однако я поняла мистера Кармела. Он действовал так, как действовал всегда, когда отказывался делать то, чего хотят другие люди, по причине, которую нельзя одолеть. Не припомню, чтобы я возобновила атаки, и через несколько дней все вернулось на круги своя. Между стансами Тассо, часто находясь без присмотра мисс Паунден, он говорил на волнующие его темы: о вечности, вере, церкви, о святых, о Деве Марии. Он приносил мне книги, но передавал их тайком, как передают записки любовникам.
У меня было время обдумать тот странный период своей жизни: маленькие книжечки, творившие чудеса, сейчас уже ушедшие настроения, вызванные прочитанным, а также моим одиночеством, моими волнениями, моей навязчивой привязанностью к мертвым (о Нелли!), и все это подпитывалось холодными речами мистера Кармела. В Мэлори у меня была монотонная жизнь: прогулки, катания на лодке и в карете. Я любила эту жизнь, но неизбежная скука порождала стремление к шуму и блеску города и волнениям нового мира. На фоне этого меня преследовало потрясающее видение. Будто бы передо мной простирается бесконечная перспектива кафедрального прохода. Колонны и стены теряются в дыму ладана, плывущего высоко в воздухе; великолепные одеяния священников в митрах, золотая отделка алтаря, цепи курильниц, драгоценные раки – все это сверкает в звездном свете свечей. Над алтарем в туманной реальности восстает картина искупительной Жертвы. Мне казалось, что я слышу человеческие голоса, печальные и возвышенные,– наверное, так верующие уши слышат воздушные хоры над святыми и мучениками; и где-то в вышине, под сводами, перекатывался зрелый гром органа. Иногда я четко видела склоненные головы мириад верующих, «великое множество людей, которого никто не мог перечесть, из всех племен и колен, и народов и языков»[21]. Всегда одно и то же здание, те же звуки и виды, тот же пастырь-первосвященник и сопровождающие его епископы, но в разном свете – то в торжественных лучах, бьющих вниз широкими полосами желтого, алого, зеленого и фиолетового через мозаичные окна, то в тусклом красноватом мерцании свечей. Во всем этом для меня это был неизменный символ Церкви.
В состоянии волнения религия больше влияла на меня? Не думаю. Мое воображение было возбуждено, тревога усиливалась, и эта тема доставляла мне больше неудобств, чем обычно. Действовали некие силы, которые могли подтолкнуть меня к определенному поведению. Однако была одна вещь, которая логически никак не влияла на мое отношение к религии, но сильно заботила меня. Я говорю об изменении в поведении мистера Кармела, которое ранило меня и задевало мою гордость. Я думала, он заинтересован во мне, но теперь мне так не казалось. Если бы не исполнение миссионерских обязанностей и желание выполнить задачу, возложенную на него другими людьми и его собственной совестью, полагаю, я бы больше не увидела его.
Я была слишком горда, чтобы позволить ему почувствовать мою обиду, – как всегда, я бездельничала и смеялась, читала на итальянском, делала ошибки и задавала вопросы, а когда отсутствовала моя новая гувернантка, слушала его, брала книги, которые он предлагал, и благодарила с улыбкой, но без страсти. Градус в гостиной нашего городского дома был значительно ниже, чем в Мэлори, и расстояние между нашими стульями выросло. Тем не менее мы оставались хорошими друзьями. Но такие отношения иногда трудно поддерживать. Я была раздосадована тем, что он так легко принял мое изменившееся поведение, не замеченное никем другим, но, конечно же, не ускользнувшее от него.
Я принесла и положила на столик в гостиной, за которым мы сидели, книгу, которую недавно одолжила у мистера Кармела. День был дождливым, и я была раздражительнее, чем обычно. Мисс Паунден, по своему обыкновению, порхала туда-сюда, не обращая ни малейшего внимания на то, что мы читаем и о чем говорим. Отложив Тассо, я рассмеялась, и мистер Кармел удивленно посмотрел на меня.
– Кажется, это самый абсурдный станс из тех, что мы читали. Наверное, я должна была сказать – самая возвышенная строфа, но ее невозможно читать без смеха, как остальное без зевоты.
Признаюсь, я сказала это с бóльшим пренебрежением, чем на самом деле чувствовала, но это определенно был один из тех текстов, когда добрый Гомер клюет носом. Герою отрубают голову – забыла его имя, кажется, родственник Дионисия Парижского, – но он так увлечен битвой, что забывает о своей потере и какое-то время продолжает сражаться.