Джозеф Шеридан – Шах и мат (страница 91)

Но, не имея сего полезного дарования, дядя Дэвид явился к фон Бёрену лишь к одиннадцати часам утра.

Ни примирение с высокородным пруссаком, ни очередная порция его разглагольствований, ни переговоры по условиям сделки не были суждены дяде Дэвиду, ибо тем же утром барона фон Бёрена нашли лежащим на полу возле двери в холл, с тремя, если не больше, пулями в теле. К своей окровавленной груди барон, словно святое распятие, обеими руками прижимал курительную трубку. Смерть еще не наступила; несколько часов барон оставался без сознания. По словам доктора, он не жилец; нечего надеяться, что перед кончиной к нему вернутся речь и разум.

Неизвестно, кем, по какой причине и при каких обстоятельствах отнят у мира сей выдающийся человек. Версий, однако, множество – и самых разнообразных. Барон отправил старого слугу к Пьеру ла Роше с письмом для Дэвида Ардена, эсквайра; письмо было доставлено приблизительно без четверти одиннадцать; конечно, именно его мистер Арден и получил.

Неужели сами святые небеса против того, чтобы следствие увенчалось успехом? Поистине, от таких ударов не оправляются.

У Дэвида Ардена, однако, как уже было упомянуто, имелись в Париже влиятельные знакомые; нельзя ли, подумал мистер Арден, через них добиться доступа в комнаты, где проходил разговор с бароном? Нельзя ли обратиться к одаренному и терпеливому скульптору – есть ведь такие во Франции! – который нашел бы матрицы или, по крайней мере, восстановил, пусть не полностью, разбитые бароном улики? Выяснилось, что реставрация невозможна; оставалось, вооружившись бароновым письмом, взывать к властям, с тем чтобы они позволили поиск матриц, с которых, предположительно, были сделаны слепки.

Перегруженный этими хлопотами, дядя Дэвид стал анализировать сходство мосье Сен-Анжа с мистером Лонгклюзом не раньше, чем сел за поздний обед. Подозрения, совершив очередной виток, вновь связали вместе этих двух джентльменов. Как громом пораженный догадкой, не допив вина, дядя Дэвид вскочил из-за стола. Через несколько минут он был уже на почтамте и составлял текст телеграммы:

«От мосье Дэвида Ардена мосье Блаунту, Лондон, Вестминстер, Манчестер-билдингз, 5.

Срочно езжайте Болтон-стрит Пиккадилли тчк Выясните дома ли мистер Лонгклюз зпт срочно телеграфируйте».

Ответа все не было, хотя мистер Арден ждал допоздна. Зато утром ему принесли телеграмму, отправленную накануне за полчаса до полуночи:

«Мистер Лонгклюз нездоров зпт он своем доме Ричмонде зпт сегодня ему лучше».

Дядя Дэвид тотчас же телеграфировал:

«Если возможно зпт езжайте Ричмонд и повидайте его тчк Сообщите зпт как он выглядит тчк Предлогом визита пусть будет отказ аренды адресу Краун-Элли тчк Если Лонгклюз дома зпт добейтесь встречи тчк Нужна точная информация тчк Телеграфируйте немедленно».

Это послание дядя Дэвид отправил в девять утра, но ответа не было до трех часов пополудни. Дядя Дэвид нервничал, ходил на почтамт справляться о телеграмме и ворчать. Он сочинил новый текст – грозный, повелительный, лаконичный. Ответ пришел только к полуночи:

«Ваша телеграмма меня не застала тчк Получил ее только в шесть вечера тчк Виделся Лонгклюзом Ричмонде тчк Выглядит больным тчк Говорит зпт что теперь все порядке».

Дядя Дэвид перечел эти строки раз и другой; затем его рука, державшая телеграмму за уголок, бессильно опустилась. Он поднял взгляд, прошелся по комнате, представил, какими идиотом, наверное, показался мосье Сен-Анжу… Вновь проанализировал нрав этого джентльмена и сказал себе, что избегнул страшной опасности.

Ничто больше не отвлекало дядю Дэвида, и он направил всю силу мысли на единственный предмет – как завладеть матрицами. Едва ли поиски будут плодотворны, и тому есть немало причин.

Глава LXXXIV. В Мортлейке

Между тем Мортлейк-Холл трясет и будоражит. На часах – четыре пополудни; погода ясная. Элис Арден с тех самых пор, как мы видели ее в последний раз, не пыталась выйти из дому. Ибо сей барьер – парадная дверь – находится под неусыпным наблюдением, преодолевается же с помощью ключа, который держит при себе страж, суровый и бдительный, словно ему доверено охранять долговую тюрьму. Пять комнат, где томится Элис, не просто комфортабельны – они роскошны. Их обставляли для самого сэра Реджинальда, просто он, когда одряхлел, перебрался на первый этаж – так было удобнее.

Мистер Ливи приходил ежедневно с целью вызнать у Фебы Чиффинч, что говорит и на что уповает Элис Арден. Отчеты давались в зале с портретами. Феба была верна своей беспомощной госпоже и ловко вводила в заблуждение подлеца Ливи, который, по распоряжению Лонгклюза, щедро вознаграждал ее, не догадываясь, что оплачивает заведомую ложь.

Каждое движение измученной души доверяла Элис своей горничной. Лонгклюз, подменяя почти бесполезную мисс Дайепер Фебой Чиффинч, полагал, что эта не самая щепетильная особа, притом хлебнувшая горя, станет, забыв про совесть, его послушным инструментом; но коварный план в итоге сыграл на руку Элис Арден. Лонгклюз уповал на изворотливость Фебы – но ее натура оказалась отнюдь не так мелка.

– Вы мне по сердцу пришлись, мисс, и ничегошеньки им теперь от Фебы Чиффинч не добиться! – говорила молодая горничная.

Напевая, она проворно поднялась по широкой лестнице и вбежала в покои, где Элис ждала ее с нетерпением. Однако на пороге песня оборвалась. Внезапно бледнея, Феба выдыхает странную фразу:

– Слава богу, дело сделано!

– Присядь, Феба. Ты вся дрожишь. Выпей воды. Тебе дурно?

– Вовсе нет, мисс, – отвечала Феба чуть бодрее, но вдруг залилась слезами.

Впрочем, сделав несколько глотков воды из чашки, поднесенной к ее губам госпожой, Феба берет себя в руки, встает и выпаливает:

– В толк не возьму, мисс, чего это я так раскисла; но теперь со мной порядок. А помните, позавчера вы меня об том ключе спрашивали, ну, который большущий такой, от задней двери? Я еще сказала, что им ничего открыть нельзя, но польза от него будет. Вот я и придумала, что за польза, мисс.

– Конечно помню. Продолжай.

– Помните еще, вечор я вас просила на бумажке написать «До конца по коридору, что ведет в комнату экономки, и потом налево»? Так вот, я была с мистером Варджерсом, аккурат когда он дверку в этот коридоришко запирал – а дверка-то как раз и ведет к той самой задней двери, что прямо на лужайку выходит. А мистер Варджерс – он ключик в этой внешней двери возьми да и позабудь! Только второй ключ забрал, от внутренней дверки, которая из экономкиного коридорца. Теперь все получится, потому – никто оттудова в дом не зайдет.

– Понимаю; дальше, Феба.

– А знаете, мисс, чего я так обрадовалась, когда тот ключик нашла? Он на другой ключ похож – не отличить, да только в замке не ворочается. Я затем вас и просила бумажку-то надписать; я ее к тому ключу привязала, к бесполезному, только вам – ни гу-гу, потому – мало ли что? А сама – шасть вниз; вдруг, мыслю, мне и подфартит, с подменой-то?

– Очень хорошо, что ты скрыла от меня, Феба. Рассказывай дальше.

– Ну и вот, спускаюсь я – а ключ в кармане, наготове. И ведь чую, что со мною сделают, ежели поймают: выгонят, а не то запрут, и тогда уж вам спасенья не будет. Глядь – мистер Варджерз как раз дежурит, в караулке сидит – так они комнату прозвали. Я – туда. Смотрю, Варджерс там один, хитро так ухмыляется. Не иначе, думаю, с тем, с другим, с мистером Боултом, они меня обсуждали, потому – не доверяют. Тут я давай к нему, к Варджерсу то есть, ластиться, прямо из кожи вон лезть – отпустите да отпустите меня в город на часок. Пустое болтала – не надобна ведь мне никакая отлучка. Ну и он, Варджерс, только отшучивался. И тогда я спрашиваю: а мистер Ливайс пришел? Да, говорит Варджерс, у него ж свой ключ от задней двери, захочет – придет, захочет – уйдет. Дай, думаю, жару поддам – и стала расписывать, какой мистер Ливайс приятный джентльмен, даже чересчур приятный, когда с ним сам-друг остаешься, а мне-де на кухню надо, и Боже сохрани, он там сидит, курит – начнет, как обнакновенно, говорить всякое. А ведь есть кой-кто другой, который сердечко сушит Фебе Чиффинч. Короче, ступайте, мистер Варджерс, гляньте, где мистер Ливайс, а я тут постерегу – вы ж в минуту обернетесь. Еще прежде я заметила, что ключи на каминной полке лежат, этак вот слева; и стол такой широкий перед камином, и пара пустяков бы мне ключ подменить, если бы не Варджерс. Я и не думала, что он согласится; только смотрю: улыбается, будто с умыслом, и уж вышел. Я уши навострила: точно, топает по коридору до экономкиной комнаты, мимо бильярдной, прямо на кухню. Тут я, ног не чуя, живо, будто молния, к камину бросилась, без единого звука ключ сцапала, в карман его, а подменный – на полку. И вот угораздило ж меня чернильницу задеть – здоровенная такая чернильница, свинцовая! Как грохнется на пол – ба-бах! А от стола, от дальнего края, этакий жуткий рев: «Какого дьявола ты творишь, такая неподобная тварь?» Простите, мисс, что при вас выражаюсь. И встает мистер Боулт, рожа заспанная, сам буйный, что твой Бедлам[129]; я чуть в обморок не хлопнулась, ей-богу! Где мне было знать, что и Боулт тоже в караулке? А он, мисс, на стол прилег, плащом покрылся, когда они с Варджерсом услыхали, что я иду. Сговорились подловить меня – вдруг я ключ задумала выкрасть или еще что. Ну и вот, мистер Боулт, покуда в засаде прятался, взял да и заснул по-настоящему. Смех, да и только, верно, мисс? Я давай отпираться. Пожаловаюсь, говорю, мистеру Ливайсу, уйду отсюдова, потому – не такова птица мистер Боулт, чтобы мне от него оскорбления терпеть. Ну а Боулт – он ведь не мог Варджерсу признаться, что заснул. Ключи перечел – все налицо; а я бегом к вам, наверх, да с песней.