Джозеф Шеридан – Шах и мат (страница 89)

Мундштуком барон обвел подбородок гипсового слепка и продолжал:

– Да, операция была не пустяковая. Но зато я добился неслыханного результата! Правда, Мейс два месяца в постели провалялся, ха-ха! Нельзя ведь за просто так получить вечную маску из живой плоти, крови и костей! Возникло рожистое воспаление, гноился левый глаз – Мейс едва не окривел. Наконец он смог сесть в постели. С него сняли темную повязку – ибо до тех пор он не выносил света; он погляделся в зеркало, и что вы думаете? Вместо благодарности я услышал стоны и вопли! Целый час он рыдал, как девица, и проклинал свою судьбу, ха-ха-ха! Впрочем, после он был даже рад, ведь физиономия-то получилась гармоничная. Вот перед вами, мосье Арден. – Барон поднял повыше маску Йелланда Мейса. – Лицо в целом красивое, хотя нос малость и подкачал. С этим лицом Мейс попал в мои руки. – Тут барон взял вторую маску и принялся медленно поворачивать ее так и этак, чтобы мистер Арден рассмотрел и это лицо во всех ракурсах. – А вот в каком виде я выпустил Йелланда Мейса в мир под именем Лонгклюза!

– Вы хотите сказать, что Йелланд Мейс и Уолтер Лонгклюз – один и тот же человек? – воскликнул Дэвид Арден, вскакивая на ноги.

– Клянусь вам: вот Йелланд Мейс до операции, а вот он же – после; как угодно, так его и называйте. Я видел мосье Лонгклюза пару месяцев назад, когда был в Лондоне. Это – Йелланд Мейс. Оба слепка сняты с лица Йелланда Мейса.

– Значит, все улики собраны, – проговорил Дэвид Арден, глядя на обе маски в бароновых руках. Его лицо исказила судорога – но длилась она всего секунду.

– Да, есть маски и есть свидетель, который даст объяснения, – изрек барон.

– Теперь он получит по заслугам, – пробормотал мистер Арден, не сводя взгляда с гипсовых лиц. – Боже праведный! Да ведь это идеальные доказательства! Других и не нужно!

– Знаете, мосье, не по вкусу мне Лонгклюз – будем называть его именно так. В Лондоне он не явил мне должного почтения, – сказал барон. – Пускай его вздернут, если вы того желаете. Я готов отправиться в Лондон, дать показания, продемонстрировать эти слепки. Но мое время и неудобства должны быть оплачены.

– Разумеется, барон.

– Так вот, я согласен на поездку в Лондон в любое назначенное вами время. Я возьму с собой эти слепки и буду свидетельствовать против Йелланда Мейса, то бишь Уолтера Лонгклюза. Моя поездка продлится не более двух недель. Не будем опускаться до пошлой арифметики, сэр; удобства ради я сразу назову всю сумму – десять тысяч фунтов стерлингов.

– Вы, наверное, шутите, барон, – вымолвил мистер Арден, как только к нему вернулся дар речи.

– Черт побери! Я научу вас считаться со мной! – взревел барон. – Сейчас или никогда, сэр! Выбор за вами. Я не уступлю ни франка. Принимаете ли вы мое предложение?

Речь сейчас идет не только о суде над убийцей. Дэвид Арден не ведает, что еще поставлено на карту, не догадывается ни об опасности, ни о душевных муках, ни о крайней необходимости выручить самых близких людей. А между тем паутина, которую сплел мерзавец Лонгклюз, может быть изорвана в клочья одним только словом.

Так что же ответил Дэвид Арден, ненавидевший мошенничество, этому старому вымогателю, когда тот спросил: «Принимаете ли вы мое предложение?»

Он ответил, причем со всей определенностью:

– Конечно нет, сэр.

– Зачем тогда вы вообще явились? Мне-то что за дело? Все, хватит! – взревел барон, и в приступе бешенства швырнул обе маски на каменную плиту перед очагом, и своими грубыми башмаками искрошил осколки в пыль.

С криком дядюшка Дэвид метнулся к очагу, надеясь предотвратить катастрофу, – но было поздно. Барон, подверженный таким припадкам, скрежетал зубами, вращал глазами, топал в необузданной ярости. Маски, эти бесценные вещественные доказательства, восстановлению не подлежали. Ярость охватила дядю Дэвида; целое мгновение он балансировал на грани, однако все-таки не нанес удара барону. Затрудняюсь сказать, что было бы, если бы дядя Дэвид не обуздал себя.

– Получили? – бушевал барон. – И что теперь? Вдесятеро большая сумма не приблизит вас к цели, сэр. Вы, наверное, думали, что я тут всю ночь буду с вами торговаться и под конец уступлю? Каков мой ответ? Прах ваших расчетов – под моими ногами! К кому вы теперь обратитесь? Что станете делать?

– Например, заявлю в полицию, – сдерживая гнев, процедил дядя Дэвид. – Все расскажу – и про слепки, и про остальное. Как знать, может, своими показаниями я добуду недостающие улики?

– А я против вас выступлю как свидетель, – проговорил поостывший барон. – Буду все отрицать. Присягну, что подземелье, маски и прочее вам приснилось. Помогу вашим родственникам объявить вас недееспособным – а вы ведь человек при деньгах.

Дядя Дэвид ответил не сразу. Барон представления не имел, что испытывал на прочность своего английского гостя. Дядя Дэвид, поразмыслив хорошенько, ограничивается следующей фразой:

– Мне нужно кое с кем проконсультироваться. Вы непременно получите от меня известие.

Кипя от негодования, Дэвид Арден покидает приемную. Он боится заплутать в этом странном доме и потому, свесившись через перила лестницы, громко спрашивает:

– Есть тут кто-нибудь?

Оказывается, старуха-экономка дожидалась в холле; она приходит на зов – и вот дядя Дэвид снова на улице.

Глава LXXXII. Двойник

Ясно было, что час уже поздний; впрочем, точное время не интересовало Дэвида Ардена. Хотя он почти не ориентировался в этом квартале, однако, взвинченный, негодующий, решил, что перед возвращением в гостиницу следует успокоить нервы ходьбой. Медленными шагами мерил он эти старинные улицы, в эпоху Регентства столь многолюдные. Здания здесь были высоки, с фронтонами на фасадах; окна светились лишь кое-где, темные очертания застили небо. Внезапно дядя Дэвид услыхал голоса – это из какого-то низкопробного театришки высыпала на тротуар целая компания. Прожигатели жизни направлялись в сторону дяди Дэвида, в игорный дом и трактир в конце улицы. И он увязался за полуночниками, вошел в открытую дверь и очутился в коридоре, где освещение не грешило чрезмерной яркостью. Левая дверь вела в обеденный зал, но компания почти в полном составе устремилась дальше, туда, где коридор разветвлялся, предоставляя доступ к рулетке.

И вот дядя Дэвид, поддавшийся любопытству, следует в хвосте компании – а некая фигура ее обходит и обгоняет, чтобы первой проскочить в игорный зал.

Дядя Дэвид потрясен: да ведь это сам мистер Лонгклюз! Или померещилось? Дядя Дэвид останавливается; фигура исчезает за дверью. Опомниться удается не сразу, но, едва это происходит, дядя Дэвид спешит следом. Игроки, как водится, охвачены азартом. По ту сторону стола над кучкой одержимых тот, кого дядя Дэвид узнал по легкому пальто, шепчет что-то на ухо одному из игроков, склонившись над ним. Вот он выпрямился; теперь, когда этот долговязый человек стоит анфас, дядя Дэвид уверен: это мистер Лонгклюз. Его руки скрещены на груди, он обводит помещение безразличным взглядом, никак не выделяя дядю Дэвида.

«Вот, – думается дяде Дэвиду, – преступник; а что до улик, они убедительны и неоспоримы и находятся совсем рядом, пусть даже искрошенные в прах. Есть и свидетель, который, возможно, сделал план ареста неосуществимым!»

Волна потрясения схлынула, и дядя Дэвид отмечает весьма существенные различия между незнакомцем и мистером Лонгклюзом, столь схожими на первый взгляд. Незнакомец рыж и носит бороду; плечи у него шире Лонгклюзовых, и притом они сутулы; он вообще выглядит более громоздким и мощным. Он к тому же вульгарен, развязен и добродушно-бесцеремонен, каковыми чертами резко контрастирует с вкрадчивым и учтивым мистером Лонгклюзом.

Дядя Дэвид никак не может решить, которое из двух убеждений верно. Ситуация пренеприятная и сама по себе, а уж если дело особо важное, колеблющийся страдает почти физически.

Вероятный мистер Лонгклюз, кажется, не только не смущен вниманием мистера Ардена, но и вовсе этого внимания не замечает. За столом освобождается место, незнакомец садится, делает ставки, выигрывает и проигрывает, наконец, с зевком, встает и медленной походкой движется к двери, возле которой застыл Дэвид Арден. Минуточку! Разве это не тот же самый человек, которого мистер Арден видел на пароходе, пересекая Английский канал? Вот он оказывается под газовым рожком, и свет, упав ему на лицо, выделяет черты, знакомые мистеру Ардену, так что сомнений не остается. Дэвид Арден, вперивши взор в незнакомца, бросает ему, едва тот оказывается рядом:

– Как поживаете, мистер Лонгклюз?

Рыжий останавливается, улыбается, пожимает плечами.

– Пардон, мосье, – говорит он по-французски, – я не владею ни английским, ни немецким.

Самый тембр голоса – не лонгклюзовский; интонации невыразительные, не хватает глубины, да еще французская гнусавость. Рыжий выдерживает паузу, снова улыбается, чуть наклоняется к мистеру Ардену, явно желая услышать что-нибудь на французском языке.

– Наверное, я обознался, сэр, – бормочет мистер Арден.

Рыжий наклоняется ниже, с терпеливой улыбкой ждет еще пару секунд. Мистер Арден, чуточку сконфуженный, говорит:

– Мне показалось, что я встречал вас в Англии.

– Я, сударь, в Англии отродясь не бывал, – уверяет сей терпеливый и вежливый француз на своем родном языке. – И никак не мог иметь честь встретиться там с вами.