Джозеф Шеридан – Шах и мат (страница 87)
Развернувшись, барон точным движением вставил ключ в замочную скважину.
– Здесь он дожидается. Кстати, раньше вы его видели?
– Нет.
– Ба! Наивный вы человек! Я ведь могу явить вам кого угодно, а вы и не догадаетесь о подмене. Может, у вас имеется описание его внешности?
– Да, и подробнейшее.
– Что ж, тогда смысл есть. Сейчас, минутку.
Барон отпер замок и открыл дверь. Дэвиду Ардену явились стеллажи, уставленные коробками примерно в один квадратный фут каждая. На одних коробках были пометки красными чернилами, на других – черными, на третьих – синими.
– Как изволите видеть, – заговорил барон, используя ключ вместо указки, – саркофаги моих мумий надписаны иероглифами. Подойдите ближе! Вот требуемые номер, дата – и мертвец.
Приподняв несколько коробок, фон Бёрен извлек самую нижнюю в стопке. Крышка была довольно слабо закреплена бечевкой. Барон поставил коробку на пол и предъявил Дэвиду Ардену гипсовую маску, сначала отряхнув и обдув ее от опилок.
Дэвид Арден увидел мужское лицо: огромные глаза под сомкнутыми веками, тонкий нос с благородной горбинкой, высокий чистый лоб, рот изящной формы. Верхняя губа, за образец для которой Природа словно бы взяла творение греческого ваятеля, выдавалась, однако, вперед, отчего подбородок выглядел скошенным. Но этот небольшой дефект был различим только в профиль; если же смотреть анфас, всякий назвал бы это лицо не просто привлекательным, но и неординарным.
– Это точно Йелланд Мейс? – спросил дядя Дэвид.
Изнутри к слепку был приклеен квадратик пергамента с коротенькой, в две-три строчки, надписью на неведомом дяде Дэвиду языке. Барон поднес слепок к свету и прочел вслух:
– Йелланд Мейс, преследуемый за политические убеждения. Второе мая 1844 года.
– Да, все совпадает, – заговорил дядя Дэвид, возобновляя изучение слепка. – Нос орлиный, но тонкий и аристократический. Для записи вы использовали шифр?
– Да.
– На каком языке?
– На немецком.
Дэвид Арден вгляделся в символы.
– Даже не старайтесь, все равно не поймете. Я задействовал восемь языков – пять европейских и три азиатских – я ведь в некотором роде лингвист – и скомпоновал четыре шрифта. Надписи я показываю лишь немногим друзьям; это большая честь и большая тайна.
– Тайна?
– Вот именно. Поэтому прошу вас не упоминать о шифре ни одной живой душе до двадцать первого октября, когда с моей практикой будет покончено. Вы сами – деловой человек, мистер Арден. Свою деятельность я не афишировал. Если до моего ухода на покой возникнет подозрение, что я позволял себе подобные трюки с пациентами, я могу лишиться примерно восьмидесяти тысяч франков. Осталось всего двадцать дней; то-то я посмеюсь над ними надо всеми, когда истечет этот срок! Пиф-пуф-паф! Ха-ха-ха!
– Я буду молчать, – сухо обещал дядя Дэвид, а про себя подумал: «Неисправимый старый негодяй».
– Прекрасно, сэр. Йелланд Мейс – то есть его физиономия – нам еще понадобится; а пока пусть полежит в саркофаге, ха-ха-ха!
Барон вернул слепок обратно в коробку, вместе с Дэвидом Арденом вышел и запер железную дверь.
– А сейчас я покажу вам мистера Лонгклюза, о мертвецах же мы на время забудем.
Своей короткой рукой барон указал на противоположный ряд «заслонок».
– Сюда пожалуйте, сэр. Здесь у меня воскресшие из мертвых. Лонгклюз, литера L; один, два, три, четыре… Третья полка. Будьте добры, подержите свечу.
Барон отпер нужную «заслонку» и после недолгих поисков достал коробку вроде той, где хранился первый слепок.
– Уолтер Лонгклюз; все верно. Только знаете что? Лучше вам вот этак встать – луна нынче яркая.
В стене имелась дырка правильной круглой формы; она пропускала лунный свет, так что на противоположную стену, словно спроецированный линзой волшебного фонаря, ложился много больший в диаметре яркий круг.
– Видите, каков красавчик? Уж эта физиономия вам хорошо известна, ха-ха!
Барон поднял слепок, и лунные лучи, добавив контрастности лицу мистера Лонгклюза, выделили каждую его черту, и без того достаточно зловещую. Дэвиду Ардену предстал приплюснутый нос, сильно выдающаяся нижняя челюсть, брови, словно в издевке взлетевшие к вискам, и даже тонкий, но длинный шрам почти от самого глаза до ноздри. Определенно, это был мистер Лонгклюз – только в более молодом возрасте.
– Никаких сомнений, барон. Когда же вы сделали этот слепок? Не прочтете ли надпись?
Дядя Дэвид подсветил слепок изнутри, и барон прочел вслух:
– Уолтер Лонгклюз, 15 октября 1844 года.
– Один и тот же год для двух слепков?
– Да, тысяча восемьсот сорок четвертый.
– Вы не все прочли. На пергаменте еще много написано.
– Это только так кажется.
– Нет, не кажется. Посчитайте слова: раз, два, четыре, шесть, восемь. Их тут не меньше трех десятков.
– Допустим. Пока что с вас довольно, сэр. Давайте-ка вынесем отсюда оба слепка. Там, наверху, я, пожалуй, поведаю вам кое-что еще или даже раскрою парочку профессиональных секретов, о которых вы понятия не имеете. Берите свечу, мосье. Мы уходим.
Громыхнула «заслонка», щелкнул ключ в запираемом замке. Барон, взяв коробку, проследовал в хранилище, где находились «мертвые», и уже с двумя коробками, ни слова не говоря, выбрался на галерею, сопровождаемый Дэвидом Арденом. Сколь унылой показалась тишина опустелого дома, где не горело иных огней, кроме их свечи! Вот барон и дядя Дэвид снова в просторной неопрятной комнате; под ногами у них стружки и опилки.
– Поставьте свечу на стол, – велит барон. – Я сейчас зажгу еще одну. Видите, сколько от вас хлопот и расходов, мистер Арден!
Обе коробки уже на столе.
– Я сожалею, барон…
– Сожаления в карман не положишь. Возместите мне убытки.
– Обязательно, барон.
– Сюда садитесь, мосье.
Барон притащил дяде Дэвиду неуклюжий старый стул с овальной спинкой, сам тоже уселся, водрузил руку на столешницу и отчеканил, вперивши в гостя полубезумный взгляд своих обычно бегающих глазок:
– Вам предстоит узреть чудеса и услыхать о волшебстве, если то и другое будет вами щедро оплачено.
При слове «оплачено» барон расхохотался.
Глава LXXX. Другой
– Здесь вам будет удобно, мистер Арден, – проговорил барон. – Знаете, я проникся к вам доверием. У меня чутье на честных людей. Мне мой демон будто бы нашептывает: «Откройся этому человеку, он достоин уважения». Не хотите ли трубочку или кружку пива?
На то и на другое мистер Арден отвечал вежливым отказом.
– А я и выпью, и закурю. Вон где у меня бочонок помещается – чтобы был всегда под рукой.
Барон поднял свечу, и Дэвид Арден неожиданно увидел в уголке самую настоящую пивную бочку на козлах – подобную емкость встретишь на полотне не одного, так другого Тенирса[124] как непременный атрибут гулянки простолюдинов.
– Не в каждом парижском будуаре найдется такой славный бочоночек. Обратите внимание на эти обрывки небесно-голубого шелка с золотым шитьем. Шелк истлел, а ведь когда-то им были обиты стены в этой комнате. Позолоченный карниз над бочонком покрыт копотью, а вместо прекрасных дам и грациозных юношей, наряженных в золотые кружева и рытый бархат, обсыпанных душистой пудрой, в доме только старуха, скрюченная ревматизмом, да врач-пруссак без сюртука, в одном жилете, ха-ха-ха!
Барон поставил оба слепка на каминную полку, прислонив к стене.
– Вот мы их подсветим, – приговаривает он, капая горячим свечным воском перед слепками и впечатывая по огарку в каждую из лужиц. – Как видите, я ничего не жалею – лишь бы все было вам понятно. Смотрите, эти две физиономии являют собой полные противоположности друг другу. А известно ли вам что-нибудь о судьбе Йелланда Мейса?
– Ничего не известно. Он жив?
– Допустим, нет; что тогда?
– Тогда, разумеется, я прекращу свои изыскания и распрощаюсь с вами, задав последний вопрос: Йелланд Мейс хоть как-то связан с Уолтером Лонгклюзом?
– О, связь есть, и притом теснейшая, – отвечал барон.
– Какого рода связь?
– Ха! Эти двое неразделимы в бизнесе, удовольствиях и преступлениях. Посмотрите! Возможно ли большее несходство внешности и нрава? Они словно для того и созданы, чтобы во всем противоречить друг другу – однако они едины!