Джозеф Шеридан – Шах и мат (страница 85)
– Огромное несчастье! – воскликнул Лонгклюз, у которого будто гора с плеч свалилась, и свод небесный озарило солнце. – Ужасное несчастье! Сведения точные, мистер Арден?
– Увы, сомнений быть не может. Ну а теперь, раз Элис уехала, я буду верен первоначальному плану – ближайшим рейсом отправлюсь на континент.
– В Париж? – небрежно осведомился мистер Лонгклюз.
– Да, сэр, в Париж, – отвечал дядя Дэвид с расстановкой, глядя Лонгклюзу в глаза. – Да, в Париж.
Последовала короткая беседа на отвлеченные темы. Затем дядя Дэвид сказал, что должен ужинать с одним прескучным, но честнейшим человеком, которому желательно обсудить некие вопросы. Дело вполне терпит до будущего года, но зануде взбрело решить все нынче же. На пороге гостиницы дядя Дэвид отвесил легкий поклон и помахал племяннику и Лонгклюзу, а в дверях улыбнулся обоим, повернув только голову, но не весь корпус.
Глава LXXVIII. Подземелье
Едва скрылся дядя Дэвид, свет померк для сэра Ричарда – с такой внезапностью исчезает за горизонтом тропическое солнце и, не размениваясь на сумерки, воцаряется глухая жуткая ночь.
Спасение казалось столь близким; оно было уже в руках сэра Ричарда, но выскользнуло, ибо он не успел сжать пальцы. И небосвод над ним черен, и бездонно море у ног его.
Мистер Лонгклюз пребывал в приподнятом настроении. На время он сделался Уолтером Лонгклюзом двенадцатимесячной давности.
Они поужинали вдвоем, и после еды мистер Лонгклюз развеселился настолько, что, держа в руке бокал и любуясь прибоем, исполнил сначала сентиментальную песенку о кораблях, которые бороздят моря, затем спел об улыбках вперемежку со слезами, а завершил «концерт» застольной песней:
И вот уже он ведет сэра Ричарда на вокзал, сажает в пустое купе и приглушенным голосом, весьма многозначительно напутствует:
– Оставайтесь мне верны, и мы, глядишь, отыщем выход.
На этих словах Лонгклюзова рука сжимает руку сэра Ричарда, а взгляд пробирает его до костей.
Дали звонок, и мистер Лонгкглюз покинул купе – он поедет другим поездом. Закрылись двери, стало тихо. Мистер Лонгклюз делает шаг от края перрона. Под пронзительный долгий свист трогается поезд; бескровное лицо Уолтера Лонгклюза, который теперь стоит под фонарем, подсвеченный со спины, сэр Ричард видит как бы в черном ореоле.
Характерный грохот сопровождал движение поезда; в купе под потолком горела единственная лампа. Сэр Ричард откинулся на диванчике, ногу водрузил на противоположное сиденье. Мысли его беспорядочны.
«Боже праведный! Сколь тяжелый выбор мне достался! Всякий станет жесток, если его взбесить. Разве Лонгклюз неисправим? Что за глупые создания женщины! Как хорошо все складывалось – но нет, явились гордый нрав и, видите ли, тонкие чувства! Проклятый эгоизм!»
Дядюшка Дэвид успел добраться до Парижа. Над прекрасным этим городом взошла блистательная луна. Гулкое эхо рождают шаги дяди Дэвида, который идет пустынной улицей. Занесло его в квартал отнюдь не престижный; по этой мостовой, снабженные факелами, до сих пор, словно и не было никакой Революции, случается, катят гербовые кареты с резьбою, столь же призрачные, как и колесницы Цезаревых вельмож.
Вот впереди вырос внушительный особняк. Дядя Дэвид останавливается на несколько секунд, разглядывает его. Все верно: он искал именно это строение.
Было время, когда барон фон Бёрен помещал в этом доме своих пациентов из провинции. Однако вот уже целый год барон занят подготовкой к закрытию практики и переезду, пациентов не принимает и вообще постепенно избавляется от недвижимости.
Звонить в колокольчик Дэвиду Ардену пришлось довольно долго; наконец ему открыла старуха – согбенная, иссохшая – просто кожа да кости, носатая, с тяжелой челюстью, в пышном чепце. Это изможденное создание глядит на Дэвида Ардена с досадой и неприязнью. Тощая рука продолжает удерживать задвижку, жалкое тело загораживает щель между краем двери и притолокой. Произнося сонорные звуки в нос, сугубо по-французски, старуха спрашивает, что угодно мосье.
– Мне угодно видеть господина барона, если он согласен принять меня, – отвечал мистер Арден на превосходном французском.
– Мосье барона дома нету; но ежели мосье оставит записку или свою надобность на словах выскажет, я все мосье барону в точности передам.
– Мосье барон сам назначил мне встречу сегодня в десять часов.
– Мосье уверен?
– Абсолютно.
– Что ж, тогда не угодно ли мосье назвать свое имя?
– Мое имя Арден.
– Кажется, мосье прав.
Из обширного кармана старуха выудила клочок бумаги, поднесла к носу и начала читать по буквам:
– Д-а-в-и-д…
– А-р-д-е-н, – с улыбкой докончил дядя Дэвид.
– А-р-д-е-н, – продолжала старуха, глядя в бумажку. – Все верно, мосье. Вот тут оно самое и написано: «Впустить мосье Давида Ардена». Входите, мосье, и ступайте за мной.
Огромный дом давно пришел в упадок; внутреннее убранство говорило о моде былых времен. Иссохшая старуха, бренча связкой ключей на поясе, прошаркала сначала по просторной лестнице, вступила на галерею, затем – в комнату, ведшую в глубь дома. Всюду мистер Арден видел паутину, пыль, запустение; ставни были закрыты, и лишь местами в щели сочился лунный свет.
Раньше, до встречи с бароном в Лондоне, воображение рисовало Дэвиду Ардену этакого рослого мужчину в летах, с чертами почти античными, с учтивыми манерами и величавой осанкой.
Подобные образы не мы выдумываем – они рождаются, притом спонтанно, из разрозненных фактов. Именно то обстоятельство, что они сами себя создают, и делает их реалистичными в наших глазах; именно оно повинно в эффекте неожиданности, когда оригинал оказывается ничуть не схож с портретом, которым мы тешили воображение.
Открывши дверь, старуха объявила:
– Мосье барон, прибыл мосье Давид д’Арденн.
Дядя Дэвид очутился в комнате весьма просторной, о чем сделал выводы, невзирая на почти полную тьму. Ставни были закрыты, и лунный свет мог просочиться лишь сквозь круглые отверстия, в них просверленные. У дальней стены, в кронштейне, горела большая свеча – и там же стоял барон. Благодаря зеркалу, которое помещалось между свечой и дверью, свет падал на некий предмет в бароновой руке, однако барон положил этот предмет на стол и встал лицом к гостю, так что теперь свет сконцентрировался на его мясистой физиономии, с мощью поистине рембрандтовской выявляя морщины, как глубокие, так и мелкие. Фоном бароновой фигуре служил мрак – но тем более шокирующее впечатление она производила.
Итак, барон – низкорослый крепыш в красном жилете – стоял против дяди Дэвида. Теперь, когда на нем не было сюртука, его плечи казались еще массивнее, а шея – еще короче. Предмет в его руке походил на небольшой коловорот; жирные кургузые пальцы поспешно отряхнули от стружек фланелевый жилет. В таком виде барона можно было счесть угрюмым пожилым механиком. В его изжелта-бледном лице не осталось и намека на живость, в каждом резком жесте чувствовались сноровка и решительность. Лишь купол высокого лба, плавно переходивший в лысину, да властность пополам с неукротимой энергией избавляли это хмурое лицо от впечатления вульгарности почти скотской.
Застигнутый за своим занятием и в дезабилье, барон, однако, ничуть не стушевался. Он два раза наклонил голову в знак приветствия и произнес по-английски, с легким акцентом:
– Вот стул, мосье Арден; впрочем, едва ли вы его разглядите: здесь царит
Так и было: дядя Дэвид мог видеть лишь на пару шагов впереди себя и не знал, что за предмет сжимает баронова рука. Однако он услышал, как проехались со скрежетом по полу ножки пододвигаемого стула.
– Будь я сейчас у себя дома, я бы извинился перед вами, мистер Арден; но я уже распустил слуг и распродал мебель, а те вещи, которые мне дороги, отправил за границу к новому месту жительства, куда скоро сам и последую. Этот дом тоже будет продан. К нему уже приценялись.
– Не иначе, в этом особняке жило вельможное семейство; я обратил внимание на благородные пропорции, – произнес Дэвид Арден.
Теперь, когда его глаза привыкли к темноте, он различил на стенах следы позолоты. На деревянных панелях все еще висели покореженные рамы от гобеленов; виднелись вкрапления ржавых гвоздиков. Тусклый свет свечи мерцал на великолепном золоченом карнизе, который тоже претерпел варварское обращение. Пол был без ковра, замусоренный; осталась кое-какая мебель. Рядом с собой Дэвид Арден обнаружил токарный станок, под ногами – стружки и опилки. Тут же в тисках был зажат массивный кусок древесины. Камин переоборудовали в горнило. Всюду валялись клещи и прочие инструменты, так что комната более напоминала неприбранную мастерскую, нежели кабинет, и казалась вполне подходящей для неряшливой фигуры, которую смутно видел перед собой дядя Дэвид.
– Мосье, – грохочет барон, – у каменных стен имеются уши; а будь у них еще и языки, чего бы они только не порассказали! Этот дом принадлежал мадам Дюбарри[119] и был отнят у нее во время великой Революции. Зеркала залепили штукатуркой. В некоторых покоях они так прочно вмурованы в стены, что их не высвободить без помощи молотка и зубила; а с их помощью, ясно, фрагменты зеркал разобьются вдребезги. Эта самая комната служила приемной; отсюда в опочивальню ведут две двери – вот эта и вон та. Третья дверь, в которую вы вошли, была сплошь зеркальная. Зеркала разбиты санкюлотами. Мебель, вероятно, выброшена из окон ими же. Вообще они крушили и топтали все, что видели; они рвали в клочья ковры и гобелены, а потом, когда схлынула первая волна ярости, понесли в ломбард то, что осталось. Далее в изувеченных покоях поселились нищие семьи. Вы спрашиваете, а что же сохранилось? Кирпичи, камни да кое-где штукатурка. Тем не менее, мосье Арден, в этом доме я обнаружил целый ряд сокровищ – они все в этой комнате. Вы, случайно, не коллекционируете предметы искусства, мосье Арден?