Джозеф Шеридан – Шах и мат (страница 82)
Ибо до одного тайного тирана добрался другой тайный тиран – не менее жестокий, но более подлый.
– Вы были в Мортлейке? – осведомился мистер Лонгклюз.
– Да.
– Имеете что-либо сообщить?
– Ровным счетом ничего.
Повисла пауза.
– Где ваш дядя, мистер Арден?
– В Шотландии.
– Как скоро он вернется?
– Не раньше весны, я думаю; он собрался совершить заграничное турне, отплывает же из Саутгемптона, где будет в следующую пятницу.
– Он задержится там?
– Разве только переночует.
– Стало быть, я еду в Саутгемптон – и вы вместе со мной.
Сэр Ричард уставился на Лонгклюза.
– Да, и не вздумайте взбрыкнуть. Если у вас завелись мысли о бегстве, лучше сразу выкиньте их из головы, – процедил Лонгклюз, вперяя в сэра Ричарда свирепый взгляд. Молодому баронету показалось даже, что его смутные планы уже не тайна для этих пронзительных глаз. – В наше время, – продолжал Лонгклюз, – попытка сбежать от долгов оправдана, только если у проигравшего имеются крылья, чья скорость превосходит скорость телеграфных сообщений. Что мне останется, кроме как раздавить вас, в том случае, если вы злоупотребите моим доверием? Только вообразите: сэр Ричард Арден, баронет, разыскивается за подлог, награда – тысяча фунтов; едва ли что может быть позорнее, не так ли?
К щекам Ардена прихлынула темная кровь. Он вскочил.
Мистер Лонгклюз сделал предупреждающий жест.
– Ни слова! – резко бросил он. – В моей власти уничтожить вас.
Глава LXXV. Гибельные перемены
Элис не видела опасности лично для себя, однако ее непрестанно мучили ужасные догадки насчет брата. Она уже убедилась в бесполезности увещеваний и просьб. Укорять Ричарда она не смела, зато была уверена, что в крахе (на который он намекал) повинна болезненная тяга к игорному столу.
«Ах, – мысленно повторяла Элис, – если бы только дядя Дэвид не уехал или если бы я знала, где его найти!»
И тотчас же одергивала себя следующим соображением: «Но ведь Ричард откровенен с дядей Дэвидом – иначе и быть не может; значит, любой мой намек на секреты от дяди только еще сильнее огорчит моего бедного брата».
С «бедным братом» Элис увиделась только назавтра вечером. Перерыва длиной всего в одни сутки хватило, чтобы намерения сэра Ричарда лишились четких контуров. Нет, сэр Ричард не пошел по попятную – просто он теперь колебался. Апатия безнадежности охватила его, исполнение плана было отложено до лучших времен.
Впрочем, сестре своей сэр Ричард показался вроде бы даже более спокойным. Этак небрежно он заметил, что для бегства нет веских причин и пускай лучше Элис продолжит готовиться к отбытию в Йоркшир.
Поездка эта, даже и в таких обстоятельствах, грела душу молодой девушки. Ведь там, в Йоркшире, ее брата не захватит роковой соблазн, который – теперь это ясно – едва-едва не погубил его. И не будут там ему докучать сомнительные личности, которыми кишит Лондон. Да, уединенное положение Арден-Корта сулит Ричарду передышку, пусть временную. А потом, глядишь, с помощью дяди Дэвида он сделает верные выводы и о потерях, и о том имуществе, что древний род Арденов еще может числить за собой; он определится насчет будущего. Ободренная этими мыслями, Элис прощалась с братом.
– Я сейчас прямо в Брайтон, – сказал Ричард, взглянув на часы, – времени как раз довольно, чтобы без спешки добраться до вокзала. Зачем еду? Дела гонят, как всегда. Вечером встречаюсь с Бексли – он там дышит морским воздухом; а поутру меня ждет долгий и, боюсь, тяжелый разговор с Чаррингтоном, который тоже сейчас отдыхает на побережье.
Сэр Ричард поцеловал сестру, глубоко вздохнул и, глядя ей в лицо, отчеканил:
– Подумай, милая Элис, на какие жертвы ты способна пойти ради своего несчастного брата.
Девушка подняла глаза; взгляды скрестились. Ее руки обнимали Ричарда за шею, его ладони покоились у нее на плечах. На секунду сэр Ричард привлек Элис к себе на грудь, затем, после второго поцелуя, резко высвободился, сбежал вниз по ступеням, запрыгнул в кэб и помчался по аллее прочь от дома. Элис глядела ему вслед; на сердце у нее лежал камень. О, как счастливы были бы они с Диком, если бы не его неистребимая, сходная с безумием страсть!
Примерно через час, когда солнце висело низко над горизонтом, Элис, в шляпке и короткой серой накидке, шагнула на аллею, прямо в догорающие алые лучи, и с улыбкой огляделась по сторонам. Золотая предзакатная дымка и прозрачные тени подчеркнули прелесть ее личика. Воздух звенел от пения запоздалых пташек, а Элис, почти ликуя – ибо ее сердечко живо отозвалось на красоту вечерней поры, – легкой поступью шла через сад, печальный и величественный всегда, а тем более сейчас, в этом осеннем свечении.
Ей было неведомо, что вот-вот подтвердится заезженный афоризм некоего француза[115] о том, что история повторяется. Вполне справедливо, даже при условии, что иногда повторение характеризуется точностью, иногда оно издевательски пародийно, а иногда исполнено истинного трагизма.
Элис все еще в саду – и на память ей приходит странный разговор с мистером Лонгклюзом. С тех пор минули считаные месяцы – и вот сад опустошен дыханием осени, а участники разговора… О, что за перемена их постигла! Листва фруктовых деревьев стала буро-желтой, ветер гонит ее по дорожкам, сметая в кучки. Плющ, как и тогда, нависает над калиткой, его побеги перевиты со стеблями плетистой розы – но куда девалось торжественное буйство цветения? Пышная масса из кожистых вечнозеленых листьев и голых колючих плетей сформировала нечто вроде арки. Элис уже идет к дому, до калитки пара шагов – и вдруг из тени материализуется не кто иной, как мистер Лонгклюз.
Он вскидывает руку. Неясно, мольбы ли исполнен его жест или это угроза. В первые несколько секунд, пока Элис глядит в темные глаза и бескровное лицо (чье выражение неопределимо), она вообще не способна к выводам.
– Мисс Арден, вы можете ненавидеть меня, но вам не удастся меня проигнорировать. Вы должны меня выслушать, ибо находитесь в моей власти. Учтите, я снисхожу до вас, желая дать вам шанс образумиться и примириться со мной. Ради бога, не пренебрегайте этим шансом! – Лонгклюз разжал пальцы, рассчитывая принять ладошку Элис. – Зачем вы упрямитесь, зачем ведете со мной неравную битву? Вот я прямо говорю вам, что вы в моей власти; это не шутка и не преувеличение. Мои возможности действительно простираются настолько далеко, и вам следует добровольно склониться к одному из двух вариантов – к тому, который более сносен, – и покорно выполнять все мои условия. Вот моя рука; подумайте, как я унижаюсь, протягивая ее вам. Когда я просил прощения, вы остались неумолимы. Теперь я предлагаю вам полное прощение – возьмите же мою руку, не повторяйте ошибку, отвергая ее.
Даром что в первое мгновение Элис испугалась, теперь страх уступил место негодованию. Если сначала ее лицо заливала смертельная бледность, то теперь на щеках запылал гневный румянец, а глаза сверкнули.
– Сэр, как вы смеете обращать ко мне подобные речи?! Да если бы я рассказала брату о вашем низком и дерзком поступке тогда, в дверях Аббатства, вы не рискнули бы заговорить даже с ним, не то что со мной. Посторонитесь и никогда больше, покуда живы, не приближайтесь ко мне!
Мистер Лонгклюз отпрянул. Улыбка словно застыла на его физиономии; он отвесил поклон и действительно посторонился, распахнув для Элис калитку. Он больше не производил впечатления злодея, чье сердце дало слабину.
Зато сердце Элис затрепетало от ужаса, когда мистер Лонгклюз тоже вошел в парк и двинулся к дому. Начиная паниковать, Элис все ускоряла шаги.
– Если бы вы имели ко мне хоть каплю симпатии, – заговорил мистер Лонгклюз столь памятным Элис жутким, леденящим тоном, – хоть крупицу бескорыстной приязни размером с горчичное зерно, я заполучил бы вас уже сейчас и осчастливил бы; я добился бы вашего обожания. Да, вы полюбили бы меня настолько, что, даже услыхав из моих уст признания в преступлениях, не только не охладели бы ко мне, но, наоборот, воспылали бы любовью еще большей. Но вы меня ненавидите – значит, и я вас ненавижу, имея над вами полную власть. Ненавидя, я все-таки вожделею вас; я по-прежнему хочу взять вас в жены, и вы услышите от меня ту же историю, и ваше отвращение возрастет. Вы желали унизить меня – я втопчу вас в грязь. А что будет, если я признаюсь: я преступник? Я из тех, о ком дамы читают в судебных отчетах, не понимая и едва веря, что подобное возможно. В вашем представлении человек вроде меня невообразим, чудовищен, как призрак; и ваши страхи, ваша гадливость придадут особую пикантность моему триумфу. Я не намерен щадить вас – вы ведь до меня не снизошли. Ханжество мне противно. Вами правит страх; судьба играет против вас. Вы беспомощны, я же намерен упиться вашими страданиями. Я открою вам, кто я такой есть, чтобы вы четко представляли, с кем связаны навек. Ваша жертва будет крестной мукой, смертью заживо – но сопротивляться вы не найдете в себе сил. Я добьюсь от вас абсолютного смирения – никогда еще ни одна пациентка не отдавалась столь обреченно в руки врача-безумца. На это могут понадобиться годы – что ж, вы не покинете Мортлейк, пока дело не будет сделано. Я затопчу каждую искру высокомерия; я переломлю этот стержень гордыни в вашей душе! Ваше сердце будет замирать при звуке моих шагов; одного моего взгляда будет довольно, чтобы вы целый час пикнуть не смели. Пока я рядом, вы не сведете с меня взора; в мое отсутствие ни на миг обо мне не забудете. Вы шагу не ступите, слова не вымолвите без того, чтобы прежде подумать, угодны ли мне ваши действия и речи; вы не будете свободны даже в мыслях, даже в малейших движениях сердца.