Джозеф Шеридан – Шах и мат (страница 74)

– Славная старушка леди Мэй! – воскликнул сэр Ричард, ибо чувствовал необходимость как-то отреагировать на постоянные упоминания ее имени. – Она ошибается: единственная впечатляющая развалина – это она сама.

– Вы, наверное, меня дразните, – пропела хорошенькая Грейс, отворачиваясь и пряча улыбку, ибо не желала показать, что от шутки сэра Ричарда испытывает не одно только возмущение. – Лично меня развалины не интересуют.

– Меня тоже, – лукаво произнес сэр Ричард.

– На самом деле вы ничего такого не думаете о леди Мэй – я точно знаю. С нею вы откровеннее, чем со мной, и говорите ей совершенно другое.

– Выходит, я невероятно откровенен, раз говорю леди Мэй больше, чем знаю сам. Я не превозносил ее, если не считать пары любезностей, да и те были сказаны ей лично, когда я добивался от старушки кое-каких пустяков, которые могли доставить радость вам, мисс Мобрей.

– Неужели? Меня, сэр Ричард, вы не проведете; я сама видела, как вы прижимали руку к сердцу, будто на сцене, едва ли догадываясь, что ваш театральный жест заметен кому-то еще, помимо леди Мэй.

– Как вы несправедливы ко мне; как вы заблуждаетесь! Я, наверное, прижимал руку не к сердцу, а к боку, ибо от смеха со мной сделались колики.

– Напрасно вы отпираетесь. Вы при мне нахваливали игру леди Мэй на фортепьяно, а также ее пейзажи.

– Разве она пишет пейзажи? Нет, она скорее портретистка. Увы, ее творения, как говорят живописцы, сильно разбелены, то есть она злоупотребляет белилами, да еще киноварью – выдерживает клоунский колорит. Ей следовало поучиться основам колористики у мистера Этти[110], покуда он был еще жив; тем более что его имя не сходит с ее уст.

– Напрасно вы говорите о леди Мэй в таких выражениях. Вы забыли, что она – моя верная подруга, – выдает мисс Мобрей; впрочем, ее милое личико далеко не так сурово, как слова. – Я уверена, что она вам нравится. Вы просто хотите отвести от себя подозрения в нежных чувствах к леди Мэй. Почему бы вам не быть со мной откровенным?

– О, если бы я только дерзнул!

– Что же вам мешает?

– Незнание того, как будут восприняты мои откровения. Своей прямотой я, чего доброго, уничтожу сладчайшую надежду, которой одной только и жив; несколько слов, идущих от сердца, способны сделать меня самым несчастным в мире человеком, притом навсегда.

– Вот как? Что ж, теперь я понимаю, каким соображением вы были столь встревожены посреди интимной беседы с леди Мэй; встревожены до такой степени, что умолкли на самом интересном месте.

Сэр Ричард бросил быстрый взгляд на мисс Мобрей, но ничего не прочел по ее невозмутимому личику.

– Умоляю, избавьте меня от дальнейших рассуждений о нашей доброй знакомой. От кого-нибудь другого я бы стерпел иронию – но только не от вас, мисс Мобрей. Зачем вы язвите меня? Леди Мэй мне в матери годится; она толста, размалевана, нелепа. По-вашему, я начисто лишен романтизма? О, если бы это было так! Ваши речи мне что острый нож – и тому есть причина. Вы считаете меня корыстным и черствым, но я не таков. Я тоже имею чувства. Я не из камня сотворен. Никогда еще ни один смертный не бывал столь беспомощен перед бешеной страстью. О, если бы я дерзнул открыться вам!

Была ли это игра? Определенно нет. Ни одному человеку, даже самому легковесному, не случалось говорить с подобной прямотой, хоть приступ длился считаные минуты. Вступая в гостиную мисс Мобрей, сэр Ричард вполне владел собой, даром что юная леди всегда вызывала его восторг; тем не менее он был готов играть роль. Но мисс Мобрей выглядела просто ослепительно – сэр Ричард никогда не видел ее такой. Он вспыхнул – неожиданно для себя, под влиянием внешних обстоятельств – пламенем истинным, неподдельным. И пусть его душевный подъем ждала участь воздушного шара, наполненного горячим воздухом, – само пламя, этот воздух нагревавшее, бушевало с неистовой силой.

А что же мисс Мобрей? Какой эффект произвел на нее сэр Ричард? О, эта юная леди была много искуснее в актерском мастерстве, нежели молодой джентльмен, вошедший к ней в гостиную с выученным назубок текстом, с отрепетированной мимикой – и столь скоро и неумело начавший импровизировать! Мисс Мобрей, напротив, выдержала свою роль с ледяным блеском. Это далось ей нелегко; это был вызов ее актерским способностям. Впрочем, она и виду не подала, что испытывает трудности, ибо никогда не чувствовала столь сильного гнева. Сэр Ричард нанес удар по ее самолюбию. Еще недавно увлеченная этим джентльменом (да, это было всего-навсего увлечение), Грейс Мобрей теперь глубоко презирала его.

– Ни о чем меня не спрашивайте, пока не ответите на мои вопросы, – отчеканила юная леди, – я же буду говорить о леди Мэй сколько пожелаю!

Сэр Ричард принял ее слова за проявление ревности; он был польщен.

– Так вот, – продолжала Грейс, – вы всегда обращались к леди Мэй так, как, в вашем представлении, романтически настроенный мужчина обращается к своей возлюбленной; вы говорили языком любви.

– Помилосердствуйте! С чего вы взяли? Все было не так!

– Именно так.

– Нет, клянусь, нет! Вы несправедливы ко мне!

– А кто, если не вы, позавчера, под окошком экипажа, столь нежно укорял леди Мэй за то, что она не появилась на приеме, устроенном леди Хакброук в саду? Воображаете, будто я не слышала? Ошибаетесь! Вы не могли выразиться прямо и поэтому сказали следующую фразу: «Я стал жертвой обнадеживающей фальши».

– Клянусь, ничего такого я не говорил.

– Говорили. Я расслышала каждый звук. Вы сказали «фальши».

– Должно быть, вырвалось; просто я вспомнил ее накладные букли. Сама старуха никогда не лжет.

В это мгновение раздался женский вопль, и несчастная леди Мэй, заикаясь от рыданий и лия потоки слез, вырвалась из прелестного будуара.

– Я здесь ни на секунду не останусь! Я слышала все – и про старуху, которая никогда не лжет, и прочие оскорбительные слова! Откуда в людях столько жестокости? Как таких земля носит? О, я вне себя! Я просто вне себя!

Если бы мисс Мобрей принадлежала к числу сердобольных девиц, она точно растрогалась бы, увидав эти круглые наивные глаза, обращенные к ней, и эти дорожки, проложенные слезами по густо набеленным щекам. Леди Мэй рыдала, как пухлое доброе дитя, приговаривая в перерывах между всхлипами:

– Я просто вне себя! Господи, что, ну вот что мне делать? Я вне себя!

– Я тоже, – процедила Грейс Мобрей, сверкнув глазами на молодого баронета, который застыл на месте, будто изваяние, изображающее саму Смерть. – Кстати, дорогая леди Мэй, я ведь как раз собиралась кое-что поведать вам; сэру Ричарду Ардену это тоже будет небезынтересно. Об этом же я позднее напишу Элис. Словом, я выхожу замуж; я приняла предложение лорда Уиндерброука, и… и… и точка.

Полагаю, сэр Ричард вымучил-таки свое «прощайте». Дамы не слыхали его. Не думаю, что сам он помнит, как спустился по лестнице, как сел в кэб. Вряд ли дамы проводили его взглядами – они лишь заметили, что его уже нет в гостиной.

Злосчастная леди Мэй ретируется. Она набросила вуаль, дабы ее заплаканное лицо не вызывало праздного любопытства. Мисс Мобрей стоит у окна, прижавши пальчик к своим очаровательным губкам, и наблюдает, как под тяжестью леди Мэй проседает экипаж. До нее доносится брошенное лакеем «Домой!»; она видит пухлую руку в лиловой перчатке, торопливо закрывающую окно. Тогда мисс Мобрей плюхается на диван и хохочет долго, до судорог, до слез, то и дело выдыхая:

– О, леди Мэй, незадачливая и наивная! Жаль ее. Кто бы мог подумать, что она до такой степени влюблена? Бестолковая старая чудачка!

Сии отрывистые фразы, не столько сочувственные, сколько надменные, тащил плавный поток хохота Грейс Мобрей подобно реке, что тоже тащит всякий сор.

Глава LXVII. Расписка и доверенность

Дни сделались коротки – лето ушло. Пунктуальный мистер Ливи приближался к Мортлейку уже в густых сумерках; ветер гнал вослед его кэбу эскадроны сухой шуршащей листвы, а перед ним как бы сгущался белесый туман, принимая очертания внушительного фасада.

– Э, нет, – приглушенным голосом произнес мистер Ливи, останавливая услужливого кэбби. – Я сам постучусь. Жди здесь.

С сигарой во рту он стоял у крыльца, озирался по сторонам и наметанным глазом оценивал особняк. Увы, было слишком темно; мистер Ливи едва мог различить холодное мерцание оконных стекол, в которых еще трепетали последние закатные отблески. Тем не менее мистер Ливи уяснил для себя, что поместье куда величественнее, нежели он думал раньше. Он бросил взгляд на подъездную аллею, заметил слабые огни меж вековых деревьев за воротами, расслышал, как бьют часы на лондонских башнях – иные в унисон, иные торопясь, иные отставая; как преподают они всем, кому есть до этого дело, свой суровый урок о быстротечности времени.

Не повредит, решил мистер Ливи, вернуться сюда в дневное время, произвести тщательный осмотр дома, сада и прочего, прикинуть, какая польза может быть извлечена из этой недвижимости – ясно ведь, что цену за Мортлейк назначат скромную. Сейчас мистер Ливи видел только, что дом сложен из серого камня и фасад его широк, а о глубине покоев делал выводы по слабому свечению за окнами холла, отмечая, что рамы по контрасту кажутся черными.

– А баронетик наш таки влип, – сказал себе мистер Ливи, и его физиономия расплылась в одной из тех улыбок, что являют во всей красе белые острые зубы.