Джозеф Шеридан – Шах и мат (страница 70)
Элис глядит на брата, неуверенная, что он говорит серьезно.
– Да-да – жениться. Сейчас это единственный достойный способ поправить наши дела.
– А разве у нас совсем нет времени?
– Может, и есть немного; надеюсь, что есть. Только у меня ощущение, будто епископ и бейлиф бегут за мной наперегонки – кто первый меня настигнет, тому я и достанусь. И если некая леди будет столь добросердечна, чтобы протянуть руку бедняге утопающему, то лучше бы ей…
– Осторожнее, Дик! Как бы этот утопающий не утащил с собой и добросердечную леди! Не кажется тебе, что сначала надо понять, на какие средства ты будешь вести семейную жизнь?
– О, средств предостаточно; тут я не сомневаюсь.
– Что же это за средства?
– Приданое моей жены.
– Ах, ты ни минуточки не можешь побыть серьезным! Не лучше ли привести дела в относительный порядок, чтобы невеста имела ясное представление о том, чего ты стоишь?
– А вот и нет: не нужно ей об этом знать. Пускай задействует воображение; точная информация невесте ни к чему. Любая чувствительная женщина предпочтет выйти за меня именно так – в неведении о моих делах.
– Я не понимаю, Дик.
– Да ведь это просто: какая леди пойдет за меня, если я открою истинное положение дел? Не дальновиднее ли будет обратиться к избраннице с такой речью: «О моя Анджелина – или как там ее будут звать, – ты видишь пред собою сэра Ричарда Ардена, хозяина поместий в Йоркшире, Мидлэсексе и Девоншире, то есть человека, имеющего земли по всей Англии, и на севере ее, и на юге. Этими землями Ардены владеют со времен Вильгельма Завоевателя, и все там дышит стариной – кроме закладных, конечно. Я никогда не мог уразуметь, какой доход приносит рента и сколько идет на уплату кредиторам. Но вот я стою здесь, отнюдь не истощенный, в недурно пошитом платье, и надеюсь, что и телесный мой вид, и одежда неким образом утверждают, что поместья, даже и в таком состоянии, способны прокормить английского джентльмена – к слову, баронета. Сию великолепную неразбериху я бросаю к твоим ногам, пылая страстью и суля преданность твоей личной собственности!» Да, Элис, так куда лучше, нежели явиться к женщине с балансовой ведомостью и сказать: «Сударыня, я предлагаю вам руку и вот этот отчет о доходах и расходах от моих имений, надеясь, что точные цифры скрасят разочарование, которое вы неминуемо испытаете, узнав о предмете моих трат. Сия бумага недвусмысленно сообщает, что мой годовой доход равен пятнадцати шиллингам, ни пенни более, ни пенни менее. Кроме того, по разнообразию моих долгов вы можете сделать выводы о необъятности моего кредита. Делая вам предложение, я уповаю на вашу любовь к точности и страсть к арифметике; если ваши чувства таковы, гроссбухи моего управляющего станут для вас неиссякаемым источником наслаждений и даруют вам бессчетные поводы продемонстрировать всепрощение». Так-то, Элис. А впрочем, у меня действительно есть время оглядеться – и я вижу, что ты утомлена. Продолжим разговор с утра, за завтраком. Я еще ничего не решил; я поступлю так, как будет угодно тебе. А сейчас ложись спать, голубка моя, – вид у тебя измученный!
Состоялось сердечное прощание, и брат и сестра расстались на ночь. Однако утром сэр Ричард не имел разговора с Элис.
Когда она вышла из комнаты, молодой баронет переменил решение. Он набросал записку сестре, отдал ее верному Крозеру, кликнул камердинера и велел заложить двуколку. Сэр Ричард поехал в Лондон, и направлял его отнюдь не ангел-хранитель. Он спешил туда, где уже вовсю шла игра по-крупному; туда, где удача ему не улыбнулась.
Что же стало с обещаниями сэра Ричарда Ардена? Увы, прелесть старых пороков оказалась необорима. Стук игральных костей, визг крутящейся рулетки, методичный грабеж при игре в вист – любой ритуал, коего требовала Фортуна, богиня Ричардовой души, неукоснительно исполнялся сим истовым идолопоклонником. Удача, к слову, не всегда отворачивала от него лик свой – пару раз сэр Ричард мог ретироваться с приличным выигрышем. Однако искушение «попытать счастья» одерживало верх – и в итоге оставило своего адепта ни с чем.
С вечернего разговора в Мортлейке минула неделя – и вот сэр Ричард застигнут черной чудовищной ночью, имя которой – катастрофа.
Любое другое излишество, любой другой порок опустошает свою жертву постепенно. Не то – азартная игра: ей иногда достаточно и часа, и вся жизнь может быть кончена в единый миг ослепления. О да, недолго упивался сэр Ричард своей независимостью; где-то ныне принц, где его королевство?
Прежде чем пробило пять утра, он дважды отлучался из притона на четверть часа, чтобы звонить в дверь на неопрятной старинной улочке района Вестминстер. После пяти он поехал к себе на квартиру. Стоило ему закрыть глаза, перед ним крутилась рулетка. Он почти не сомневался, что безумие близко.
Кэбби знал место, где даже в такой неурочный час можно принять теплую ванну; туда-то сэр Ричард и велел ему править. А после ванны он вновь возник под дверью мистера Ливи. Над Лондоном, еще сонным, дышало промозглостью раннее утро, и ни единая душа не тревожила тишины улиц. Сэр Ричард томился на крыльце, то и дело дергая за шнурок; ему было слышно, как звякает в дальней комнате колокольчик, но никто в этом вместительном доме не обращал внимания на слабый, хоть и отчетливый звон.
Глава LXIII. Планы
Разумеется, в такой час бессмысленно было звонить в контору мистера Ливи. Просто сэр Ричард Арден вообразил, что к конторе примыкает спальня, где еврей и ночует; вымотанный морально, он хватался за любой шанс.
Не добившись аудиенции, сэр Ричард поехал к себе домой. При нем был ключ; он сам открыл дверь. Ввалился в комнату, рухнул в кресло – как был, не сняв пальто. Ложиться в постель смысла нет, это яснее ясного. В таком состоянии нечего и рассчитывать на сон. Лишь одного жаждал сейчас молодой гордец – излить душу Ливи, этому низкому человеку, этому пройдохе.
Воистину, он безумец! Зачем, о зачем он порвал отношения со своим опытным, влиятельным приятелем, с мистером Лонгклюзом? Что за прок в его нынешнем раскаянии? Они разошлись, как в море корабли (ибо разве жизнь не подобна морю?); и кто теперь сочтет мили и пенные валы, их разделяющие! Никогда им не сойтись вновь, никогда не попасть даже в поле зрения друг друга!
Дядя Дэвид! Да, можно обратиться к дяде; можно явить ему свидетельства краха, воззвать, во имя Господа, о спасении, ведь иначе позор – чудовищный позор – неминуем. Можно выклянчить грошовое содержание (пусть дядя сам отслюнит столько, сколько сочтет приемлемым), можно прозябать на эти гроши на чужбине, а дяде предоставить распорядиться поместьями по своему усмотрению. Увы! Дядя Дэвид в отъезде, связи с ним нет. Причуда у него такая, и уже давно, – исчезать, не оставив адреса, чтобы на отдыхе никто его не побеспокоил. Доверенному лицу известно только, что мистер Дэвид Арден отбыл в Шотландию; Грейс Мобрей готовится, вместе с леди Мэй и Вивианом Дарнли, через две недели отправиться на континент – там к этой троице присоединится дядя Дэвид, и уже все вчетвером они прокатятся не то по Швейцарии, не то по Италии.
О том, что людям полагается завтракать, сэр Ричард позабыл напрочь. Он велел подать к крыльцу своего скакуна и совершил весьма энергичную двухчасовую прогулку в Бромптон и обратно, после чего поехал к мистеру Ливи и предсказуемо застал его – час был приемный, одиннадцать утра. Еврей сидел в одиночестве. Выпуклые глаза под тяжелыми веками так и впились в баронета.
– Вот что, Ливи, – начинает сэр Ричард (он прискорбно бледен, взгляд его воспаленных глаз прикован к еврею все то время, которое требуется, чтобы приблизиться и сесть напротив). – Я потерпел полный крах – и мне безразлично, если даже кто об этом и узнает.
Для еврея это отнюдь не новость, однако он, как громом пораженный, таращит глаза и разевает рот; он будто бы потерял дар речи. Осмелюсь предположить, что мистер Ливи, краткости и ясности ради, решил: пускай клиент прежде «выпустит пар». Именно этим сэр Ричард немедленно и занялся; руки его, сжатые в кулаки, то обрушивались на столешницу, то сотрясали воздух, вкупе с тучами проклятий, бранных слов и бессвязных жалоб на измены и коварство фортуны.
– Нет, я вам сумму не назову – просто не знаю ее, – мрачно констатирует сэр Ричард в ответ на вопрос еврея. – Там был один богач, не помню, как его имя – он еще имеет свечной бизнес, – так вот, он без конца выигрывал. Боже, что за бестия эта так называемая удача! Этот тип выиграл, кажется, больше двух тысяч. Я ему дал расписку. Теперь он в курсе, кого обобрал, – будь он проклят! А мне плевать – пускай хоть все узнают. Он был бы не прочь получить расписку на сумму вдвое большую – да, очень даже не прочь! Увеличил бы производство своих гадких свечей. Еще там околачивались трое – деньги ссужали. Не знаю, не помню, сколько я у них взял; в меня словно бес вселился. Я все бумаги подмахивал, какие только мне совали. Небом клянусь, так не может продолжаться! Лорд-канцлер должен упрятать их за решетку. Мерзавцы, проходимцы! Куда смотрит правительство? Я спрашиваю: почему правительство не займется этой проблемой? Какого дьявола не вмешается парламент, не разгромит эти притоны, эти разбойничьи гнезда, эти логова мошенников? Вот он я – обчищенный до нитки; меня ограбили, ввели во искушение, и… и… и я не представляю, ни сколько наличных взял под проценты, ни в каких бумагах расписался!