Джозеф Шеридан – Шах и мат (страница 67)
– Нет, нет, я думаю, что нет. Точно нет. Такие забавы не для моего организма. Я есть стар, и мне нужны покой и мир. Нет, я не ужинаю с вами. Я и Стенторони – завтра мы двое имеем ужин. Сегодня я ужинаю с нашим тенором. Какой вы иметь карош вид! Нос, зубы, челюсть! Я горд за вас. Мы расстаемся добрыми друзьями. Бон суар, мосье. Прощайте. Я уже опоздал.
– Прощайте, дорогой барон. Как мне благодарить вас за это приятнейшее свидание? Вот, угоститесь сигарой – выкурите по дороге.
Барон, не будучи излишне горд, ухватил сразу полдюжины сигар, и после очередного рукопожатия джентльмены расстались. Лонгклюзова дверь навеки закрылась для барона фон Бёрена.
– Жирный паучище! – пробормотал мистер Лонгклюз. – Из скольких же мух ты высосал соки! А вот с осами этот номер у пауков не проходит.
Каждый человек сильных страстей способен разрушить себя посредством одной из оных. Лонгклюз не был исключением. Его поглощала страсть к Элис Арден. Претерпев удивительную метаморфозу, в новом своем состоянии эта страсть оставалась столь же необоримой, как и в состоянии изначальном.
Едва ушел барон, как мистера Лонгклюза обуяла тоска. Вечная неопределенность; дамоклов меч, постоянные напоминания о проклятии – пусть сами по себе они не стоят внимания, но каждое, в свой черед, раздражает одни и те же нервы. Эффект получается как при пытке, когда капля воды «не силой, но частым падением»[106] постепенно трансформирует монотонность в беспокойство, беспокойство – в исступление. И не было ничего странного в том, что Лонгклюз, живя с вечным чувством нереальности собственного существования и близости смерти, имея трепет сердечный – как и всякий человек действия, – по временам изнывал под бременем, возложенным на него Судьбой, и находил, что жизнь на таких условиях аренды для него непомерная роскошь.
Лонгклюз запер дверь, отомкнул ящик бюро – и что же явилось на свет? Шесть-семь миниатюр – две на эмали, остальные на слоновой кости; все писаны разными художниками – как английскими, так и парижскими; отдельные поражают изяществом.
И на каждой изображена Элис Арден. Ей и не снилось, что существует эта картинная галерея. Но как же рисовали ее? Фотографии – вот те черно-белые фантомы, с которых начиналась сияющая прелесть. Чувствительная леди Мэй тайком дарила мистеру Лонгклюзу карточки из своего альбома; он же приглашал в Лондон чужеземных мастеров миниатюры и обеспечивал им возможность увидеть модель на приеме, в театре и даже – мне больно говорить об этом – в храме Божием, так что игра нежного румянца и трепет жилок, которые теперь тешили взор мистера Лонгклюза, каждый искушенный живописец изучал с натуры. Если бы я сообщил, в какую сумму обошлась эта небольшая коллекция, твои глаза, о читатель, широко распахнулись бы. Барон фон Бёрен разразился бы хохотом и проклятием, полным презрения, а всякий христианин, честно зарабатывающий хлеб свой, содрогнулся бы в ужасе, увидав возмутительно многозначное число.
Мистер Лонгклюз берет миниатюры поочередно, подолгу вглядывается в каждую, держа ее в обеих ладонях. Локти его покоятся на столешнице, лицо сосредоточенно и печально, словно он смотрит на возлюбленную, лежащую в гробу. Так же, одну за другой, он откладывает миниатюры в сторону; возвращается к той, которая мила ему более прочих. Наконец, с легким стуком и ее отправляет к остальным, во мрак, и запирает ящик на ключ.
Вот он откинулся на стуле, прикрыл глаза тонкой рукой. Привиделся ли ему образ, явившийся из тьмы на сетчатке памяти? Или он смахнул пару слезинок?
Глава LX. «Саул»
И вот наступил день поездки в Вестминстерское аббатство, где Элис Арден предстояло вместе с леди Мэй слушать, в дивном исполнении, ораторию «Саул». Когда дошло до дела, Элис охватило тоскливое желание остаться дома – но об этом и речи быть не могло. Впрочем, у каждого из нас время от времени возникают подобные ощущения – смутные, необъяснимые предчувствия дурного. Таким-то предчувствием Элис и томилась полдня, ожидая экипажа леди Мэй, готовая выполнить свое обещание. День выдался хмурый, чреватый непогодой, и зловещая тяжесть в воздухе усугубляла подавленность молодой леди.
Мистер Арден прикатил в Мортлейк в экипаже леди Мэй – не могла ведь мисс Арден ехать одна. Дядя с племянницей отправились к леди Мэй домой, где хозяйка ждала их в компании сэра Ричарда Ардена.
За сердечным приветствием последовало всего несколько теплых слов от дяди Дэвида. По дороге в город он будто не замечал, что Элис печальнее обыкновенного. Казалось, его самого гложут не слишком приятные мысли; он долго оставался молчалив.
– Вот что, Элис, – произнес дядя Дэвид, внезапно поднимая взор. – Я хочу дать тебе совет – а ты запомни его хорошенько. Не подписывай никакие документы, не проконсультировавшись со мной, и ничего не обещай Ричарду. Есть вероятность – надеюсь, мои опасения не оправдаются, – что Ричард попросит тебя уполномочить его распоряжаться твоей долей йоркширского поместья. Ты должна сказать брату, что я взял с тебя клятвенное обещание ничего такого не делать без моего ведома и указания. Может быть, Ричард и не заведет речь об этом; что ж, от совета все равно тебе вреда не будет. Видишь ли, милая Элис, я говорю как человек, наученный горьким опытом. Мои попытки выручить Ричарда оказались тщетны, и я стыжусь и сожалею, что потратил на него столько денег – по сути, выбросил их на ветер. Но я, по крайней мере, могу себе позволить подобную трату – а вот ты не можешь. Нельзя тебе терять свои куда как скромные средства к существованию.
Сказавши так, дядя Дэвид тотчас сменил тему – полагаю, чтобы избегнуть ответов на вероятные вопросы племянницы.
– Рано же наступила нынче осень! – заметил он. – А все потому, что лето выдалось необыкновенно жаркое. Смотри-ка, милая, мортлейкские вязы почти совсем пожелтели.
Разговор пошел о пустяках; больше дядя Дэвид не сверкал глазами, ибо к теме Ричарда они с Элис не возвращались. Однако и те несколько фраз дали обильную пищу для размышлений, и Элис заключила, что у ее брата вновь возникли денежные проблемы.
Леди Мэй не задержалась ни на минуту. Вслед за ней в экипаж уселся сэр Ричард – хранитель билетов на «Саула». Элис заметила, что брат нынче особенно внимателен к леди Мэй, которая, в свою очередь, никогда еще не казалась такой оживленной и счастливой.
Без лишних комментариев мы проводим теперь наших друзей на балкон, где они будут слушать ораторию. Хористы, подобно теням, занимают свои места, и столь же беззвучно усаживаются за пюпитрами многочисленные музыканты. Все участники действа размещаются в тишине почти гнетущей, но именно такая атмосфера, пожалуй, лучше всего способна предварить изумительную музыку, что с минуты на минуту загремит под высокими сводами.
И вот началось – грянула оратория, полная величественных тайн. Каждый член маленькой компании по-своему воспринимает эти звуки. Да что там наша четверка – едва ли в целом соборе найдется две пары ушей, которые одинаково внимали бы музыке и словам. Сэр Ричард Арден, которому есть о чем подумать, помимо ветхозаветных страстей, включается в сюжет урывками – так мог бы он слушать речь отъявленного зануды. Ему бы дождаться финала. Леди Мэй тоже не особенно вникает, но она, наоборот, могла бы сидеть на этом балкончике хоть до скончания времен. Пожилой Дэвид Арден – вообще меломан; сейчас он наслаждается. Впрочем, и его мысли уже далеко – недаром же, когда мощный бас, исполнитель роли Саула, громыхает:
глаза Дэвида Ардена вспыхивают – взгляд вдруг упал на большущую голову и отталкивающие черты барона фон Бёрена. Хороша себе ведьма! Потрясенный, Дэвид Арден осознает: барон, этот ходячий шарж, уже не комичен. Дэвид Арден почти благоговеет перед этим человеко-мопсом, который, подобно ведунье из оратории, способен явить ему Йелланда Мейса. Барон сидит напротив, ближе к ступеням; неужели он до сих пор не заметил Дэвида Ардена? Голова его несколько откинута, видна короткая бычья шея. Глаза, обычно беспокойные, застыли в мрачном раздумье. Барон уже закончил подсчет выручки от этого конкретного представления, и его деятельный ум выхватывает образы из тьмы будущего.
Теперь, когда барон не задействует мимику, злобное выражение его физиономии неоспоримо. Притом же он имеет вид мертвеца, ведь бледный дневной свет, наложенный на мерцание лампы прямо над ним, окружил баронову голову тускло-лиловым нимбом.
Барон заметил и узнал Дэвида Ардена, и вот мысли, прискорбно неуместные в храме Господнем, чередой тянутся в его мозгу. Под невозмутимым бароновым взглядом грохочет прославленный бас:
Заклинание в исполнении сопрано наводит жуть:
Будь где-нибудь поблизости мистер Лонгклюз, он согласился бы с альтом, исполнителем партии Давида, в его печальном умозаключении:
С затаенною болью слушал бы он Давидову хвалу: