Джозеф Шеридан – Шах и мат (страница 66)
– Большой уважений – нихьт другой карактеристик, – повторяет барон. – Мистер Лонгклюз ошшень достойный джентльманн.
– В этом нет сомнения, но я ведь спросил про другое. Знавали ли вы мистера Лонгклюза в бытность его в Париже?
– В Париже ошшень много человек. Я могу сказать про мистера Лонгклюза только одно, что он имеет репутацьон высокий калибр.
Справившись с этой фразой, барон сунул в рот трубку и произвел ряд быстрых дымных выдохов.
– Я позволил себе прихватить письмо одного моего друга; в нем сказано, кто я такой, и объяснено, что вопросы, на которые я очень жду ваших ответов, вызваны отнюдь не праздным любопытством. Принимая это во внимание, быть может, вы соблаговолите сообщить, знали ли вы человека по имени Йелланд Мейс – он приезжал в Париж около двадцати лет назад?
– Сэр, я имею в Лондоне только мой бизнес, а больше никакой другой. Я думаю о моей персоне, но не о Мейсе или Лонгклюзе, и не желаю говорить про этих господ. Мой цайт, или как это – время, сэр, – стоит дорого. Я не швыряю мой цайт на разговоры! – С каждым словом барон все сильнее распаляется. – Я вам больше не скажу ни одно слово! Ничто не заставит меня! Майн Готт! Что вы имели на уме, сэр, когда делали вопрос про Мейса и Лонгклюза?
На последней фразе вид у барона неоспоримо свирепый.
– По-видимому, я возлагал на этот визит надежды, не подкрепленные здравым смыслом, – бормочет Дэвид Арден.
– Совсем неподкрепленные надежды!
– Следует ли отсюда вывод, что вы наотрез отказываетесь предоставлять информацию касательно названных персон?
Барон вскакивает, словно охваченный внезапной тревогой. На своих коротких ногах он топает к двери, выглядывает, затем плотно закрывает дверь. Его физиономия и прежде не лучилась приветливостью; теперь, под воздействием страха, она сделалась отталкивающей. Раздражение проливается потоком слов:
– Ваш визит надо кончать, сэр, сей момент.
– Клянусь честью – никогда!
– Никогда не скажете, что мы имели беседу здесь, в Лондоне…
– Никогда.
– В таком случае я согласен принимать вас в Париже, когда вы там будете один. Приват, сэр, только приват! Сейчас покидайте эту комнату. Ни слова – ни слова, сэр! Уходите сей момент!
Барон приоткрывает дверь, выглядывает, курительной трубкой указывает в сторону лобби.
– Но вы ведь не забудете о своем обещании, барон? Ибо я приеду – непременно приеду в Париж.
– Я ничего не забываю. Уходите, мистер Арден, уходите!
– Прощайте, сэр, – произносит дядюшка Дэвид, слишком окрыленный обещанием, чтобы немедленно постичь, почему барон вел себя так странно и чем объясняется его неучтивость.
Глава LIX. Встреча и расставание старых друзей
Едва мистер Арден ушел, барон фон Бёрен плюхнулся в кресло, часто и тяжко дыша. Его трубка прогорела, но еще несколько минут он крепко сжимал ее, словно оружие, непригодное к бою.
– Этот старый дурак, – бормочет барон на родном немецком языке, – больше не посмеет явиться ко мне, пока я здесь, в Лондоне.
Осмелюсь предположить, что фраза имела целью утешение, не зря ведь барон повторил ее несколько раз, после чего встал и занялся поспешными приготовлениями к выходу на улицу. Он набросил кургузый плащ, который служил ему вот уж тридцать лет, и нахлобучил несуразнейшую шляпу. Так, с толстой тростью в руке и с сигарой в зубах, выдвинулась из гостиницы эта коренастая, почти квадратная фигура. Барон направился с визитом к мистеру Лонгклюзу.
Фонари уже были зажжены. Оратория прошла с блеском; несмотря на успех, барон весь день упивался дурными прогнозами. Когда Дэвид Арден нанес ему свой краткий визит, барон еще и часу не провел в номере, возвратившись из залы, где давали «Саула». Теперь он спешил на встречу, которую считал гораздо более важной. Едва ли кому из прохожих при виде этой уродливой неряшливой фигуры, шлепающей по грязи, явилась бы мысль, что плащ, некогда черный, с течением лет приобретший оттенок бурой осенней листвы, и страховидная мятая шляпа, в которой не покажется на люди и лотошник[103], скрывают под собой человека, чье состояние дошло до ста пятидесяти тысяч фунтов.
Загадочно все же устроен человек – никак ему не изжить себялюбия, этой прямой противоположности любви небесной; между тем потакание сему пороку чревато неизлечимой одержимостью, а уж от нее недалеко и до гибели разума, если речь идет о людях высокого полета мысли. Что до барона фон Бёрена, он был одержим скаредностью. Траты, редкие и вынужденные, заставляли его страдать не менее жестоко, чем страдает бедняк с годовым доходом в тридцать пять фунтов.
Отнюдь не расточая своего, барон был чрезвычайно падок на чужое[104]; к мистеру Лонгклюзу его вела вовсе не дружеская симпатия.
Мистер Лонгклюз был у себя в кабинете. Барона тотчас проводили к нему, и Лонгклюз, улыбаясь, простер для объятия обе руки.
– Дражайший мой барон, что за приятная неожиданность! Я едва поверил глазам, прочтя вашу записку. Значит, у вас доля в доходах с оратории; придется, несмотря на очень поздний час и неблагоприятные обстоятельства, поздравить вас с огромным успехом.
Барон передергивает плечами, качает головой, со скорбным видом поднимает очи горе.
– Пфуй, друг мой, убыток тоже огромный.
– А выручка и того больше, – подбадривает Лонгклюз. – Наверняка заинтересованные лица получили кругленькую сумму.
– О, мосье Лонгклюз! Вовсе нет. Кругом воры и грабители! Я потерял тысячу фунтов.
– Воспряньте духом, дорогой барон, и поедемте вместе ужинать, а потом побываем в полудюжине заведений, которые – вот увидите – стоит посещать именно после трапезы. Поутру мы с вами отправимся в Брайтон – там у меня яхта; после морской прогулки махнем в Гринвич, где отведаем мальков[105], ну а затем вернемся в Лондон и посмотрим, как сразятся на бильярде Маркхем и его соперник – да, те самые. Бедняга Леба ведь и погиб во время их матча, и новый был отложен на изрядное время. А послезавтра мы с вами…
– Пардон, нет! В силу преклонных лет я лишен куража.
– Как, вам не достанет куражу, чтобы посмотреть матч между Маркхемом и Худом? А вот незадачливый Леба был буквально зачарован.
– Нет, нет, нет, нет! Тысяча данке, нет, пардон, я не могу, – повторяет барон. – Бильярд не интересен для меня и стал фатален для вашего друга.
– Что ж, если вы не интересуетесь бильярдом, подыщем другое развлечение, – не сдается гостеприимный мистер Лонгклюз.
– Не надо другое, не надо, – отмахивается барон. – На мою жизнь хватает забав – театр, кукольное шоу и прочее. Вы прочитали мое маленькое письмо?
– Еще бы; оно развлекло меня чрезвычайно, – заверяет Лонгклюз, улыбаясь.
– Развлекло? – изумляется барон. – Как так?
– Да ведь смешно, ей-богу. Я даже почти поверил, будто вы ждете от меня полторы тысячи фунтов.
– Я потерял много больше.
– Что же я-то могу поделать?
– Я ваш старый друг, карош друг, истин друг, – заводит барон, в то время как его свирепые глазки ощупывают стены, шныряют по углам, так что наблюдателя может залихорадить от подобной скорости. – Вы же не хотите видеть меня загнанным в угол? Вы чуть ли не самый богатый человек в Англии. Что для вас есть одна тысяча пятьсот фунтов? Я не писал вам, я не приезжал в Англию. Вы еще ничего не сделали для вашего старого друга; что вы теперь ему дадите?
– Лишь то, что я дал мосье Леба, – произнес Лонгклюз, улыбаясь, искоса глядя на барона.
– Я не понимаю.
– Ни наполеондора, ни франка, ни единого су вы не получите.
– Это есть шютка? Подумайте, мосье, подумайте, какой я был вам друг и какой остаюсь.
– Я ведь тоже вам друг, дражайший барон, и тоже призываю вас учесть проявления моей благодарности. Разве французские жандармы получили от меня хотя бы намек на личность некоего изобретательного господина, который умудряется, образно выражаясь, по этакой трубе заливать Париж шампанским и пошлины не платить? Разве сказал я хоть слово о конфискованных драгоценностях маркизы де ла Сарнье? Разве поинтересовался, как поживает сынишка графа де Лобуржа, разве дал недругам наводку на одного совестливого доктора – он пользует дам и господ, которые ложатся спать за полночь, страдают нервными расстройствами и имеют еще по пять десятков причин для дурного пищеварения и бессонницы? Словом, милейший барон, если уж сводить баланс, перевес будет в мою пользу. Мне лично считаться с вами не хочется, но, раз вы настаиваете, Небом клянусь, я из вас вытряхну все до последнего фартинга!
Лонгклюз разражается циничным хохотом. Барон на глазах свирепеет. Его физиономия приобретает оттенок свинца. Пальцы, которые он сунул в табакерку, дрожат. Прежде чем заговорить, барон делает две-три понюшки.
Мистер Лонгклюз внимательно наблюдает. Душевное состояние барона ему понятно – симптомы не дают ошибиться. Под маской сардонического удовольствия на Лонгклюзовом лице скрывается, пожалуй, напряжение, с каким укротитель глядит в зрачки зверю, которого дразнит с целью напоказ смирить его, но пока не уверен, что возьмет верх в звериной душе – страх или ярость.
Барон начинает вращать своими беспокойными глазками. Его рука словно бы вползает в карман, комкает, не вынимая, какие-то бумаги. Еще не ясно, какой оборот примет дело; неизвестность длится несколько секунд. Впрочем, кажется, мысль о кризисе таки посетила барона; он издает злобный смешок, протягивает руку мистеру Лонгклюзу, который руку эту берет. Следует пожатие, причем барон демонстрирует энергичность. Затем мистер Лонгклюз и барон громко и неестественно смеются хором. Барон тешит себя еще одной понюшкой и произносит так, словно ключевая часть беседы – не более чем вставной эпизод, и его легко можно вымарать: