Джозеф Шеридан – Шах и мат (страница 65)

Он забрал векселя и вручил сэру Ричарду два чека. Векселя отправились в сейф; запирая замок, мистер Ливи продолжал:

– Уж поверьте, это забава так забава! Я бы лучше глядел, как хорек извивается перед кроликом, чем как терьер гоняет пять десятков крыс. Кролик – он же простак; в том-то и соль. Вид у него глупейший. А по-моему, кто кроликом родился, тому тем более надо быть начеку, – заключил мистер Ливи.

Он спрятал ключ в карман, обернулся и уставился прямо в лицо сэру Ричарду своими черными глазами-угольями.

– И не давать хорьку в себя вцепиться – ни в каком месте, потому что если уж тот добычу схватил, – не выпустит, пока до мозга не доберется. Ну а тогда прощальный писк – и конец.

– Могу я уже сегодня вечером получить наличные по этим чекам? – осведомился сэр Ричард.

– Конечно – по тому, где сумма меньше, – заверил мистер Ливи. – Я холостяк, – продолжал он весело и словно бы говоря с самим собой. – Жениться надумаю – невесту возьму с приданым, потому что я не какой-нибудь рохля. И никто не скажет, будто я своих сливаю. Что мне до Лонгклюза? Плюнуть на него да растереть! – И он, уже вышедший за порог и державший свечу, чтобы сэр Ричард спускался по лестнице не в полном мраке, вдруг шарахнул этой свечой в перила, гася маленькое пламя.

Глава LVIII. Приехал тот самый барон

Летели недели. Лондонский сезон уже агонизировал, парламентской сессии[101] оставалось жить не дольше двух дней. Леди Мэй прибыла в Мортлейк не просто так, а с прожектом в голове.

Элис Арден обрадовалась старшей подруге.

– Я проделала весь этот путь, – сказала леди Мэй, – с целью вытащить вас из дома в пятницу. Мы отправимся с Аббатство.

– В пятницу? Но почему именно в пятницу, дорогая?

– Потому, что мы будем слушать великую ораторию Генделя, которую дают в пользу школы для сыновей духовенства. Как раз эта оратория – «Саул» – не исполнялась в Англии уж и не вспомню сколько лет. «Похоронный марш» из нее вы, конечно, слышали – кто же не слышал? Но с самой ораторией наверняка не знакомы – иными словами, вы просто должны составить мне компанию. Никого из чужих не будет – только вы и я, а позаботятся о нас ваши дядюшка и брат. Они уже дали мне обещание. Партию Саула поет Стенторони, в остальных ролях тоже лучшие голоса Европы. Дирижирует герр фон Ваасен; его считают величайшим музыкантом в мире. Пока я отсутствовала, прошли восемь представлений в этой огромной зале – как же она называется? – забыла. В пятницу будет последнее, и я жажду посетить его, но без вас не поеду. Кстати, Элис, вам даже не понадобится особый наряд. Начало в три пополудни, к шести уже все закончится, так что вы можете ехать и в траурном платье. И притом же послушать ораторию – это все равно что побывать в церкви на службе. Иными словами, отвертеться вам не удастся. К часу дня я пришлю за вами экипаж. Оратория пойдет вам на пользу, вот увидите.

Элис начала было возражать, но все ее доводы пали под натиском энергичной леди Мэй, и она согласилась, хоть и не сразу.

И вот леди Мэй осведомляется:

– Ваш дядя навещает вас, милая?

– Еще бы! Он ведь очень добрый.

– Грейс Мобрей тоже к вам ездит?

– О да; я вижу ее довольно часто. В смысле, она была в Мортлейке два раза – куда уж чаще?

– Знаете, Элис, я никогда не могла понять, почему некоторые так восхищаются этой девицей, – произносит леди Мэй. – Она язвительна и дерзка, вы не находите? В ней есть даже капелька жестокости. Едва ли такая натура способна любить.

– Насчет этого я не уверена, – цедит Элис.

– О! Неужели? – удивляется леди Мэй. – И кто же он?

– Речь идет лишь о моих подозрениях, – остерегает Элис.

– Да, но неспроста ведь они возникли! Ах, не томите меня, дорогая, откройте имя! – просит леди Мэй, и в голосе ее тревога.

– Хорошо, но это должно остаться между нами, иначе все решат, что во мне говорит задетое самолюбие сестры. По-моему, Грейс неравнодушна к Дику.

– К сэру Ричарду? – уточняет леди Мэй с той степенью безразличия, какую только способна изобразить.

– Да. Мне кажется, Грейс влюблена в моего брата.

Леди Мэй силится улыбнуться; улыбка выходит жалкая.

– Я это с самого начала заметила, – вымучивает леди Мэй. – Сэр Ричард, надо полагать, от нее без ума?

– Нет, она ему совсем не нравится. В этом я не сомневаюсь, – уверяет Элис.

– Во всяком случае, он неизменно говорит о ней как о суженой Вивиана Дарнли, – оживляется леди Мэй.

– Так и есть; а он – ее суженый, надеюсь.

Это Элис произнесла – как отрезала.

– Надеетесь? – повторила леди Мэй, рассчитывая на продолжение.

– Да, потому что нельзя представить союза более удачного.

– Может, и так; вы лучше, чем я, знаете их обоих.

– Вот именно; а еще мне кажется, что сам дядя Дэвид хочет их поженить.

– Я попросила бы мистера Лонгклюза, – после недлинной паузы заводит леди Мэй, – чтобы он, используя свое влияние, обеспечил нам места, где будет хорошая слышимость; но ведь он у вас в немилости. Или уже нет, Элис? Имеются у него шансы быть прощенным?

– Я говорила вам, дорогая, что прощать мистера Лонгклюза не за что. Просто он наводит на меня какую-то непостижимую жуть. Думаю, начало положил тот… выплеск – когда я решила, что мистер Лонгклюз обезумел. Его несдержанность рассердила и потрясла меня. А потом мне приснился кошмарный сон, будто он убил Ричарда; как долго я не могла выбросить из головы эту ужасную сцену! Вероятно, причина – в моих нервах; но были и другие эпизоды. В общем, я думаю о мистере Лонгклюзе не иначе как с содроганием; и я вижу, что Марта Танси испытывает перед ним тот же безотчетный страх. Мало того: сам дядя Дэвид обмолвился, что подозревает мистера Лонгклюза и не может ни избавиться от дурных предчувствий, ни объяснить их.

– А мне вот мистер Лонгклюз не представляется призраком или злодеем. Совсем наоборот, по-моему, он – любезнейший, добрейший человек. Не могу думать о нем плохо. Взять хотя бы случай, о котором я вам рассказывала: кто бы, кроме мистера Лонгклюза, с таким рвением взялся за дело? Все потому, что душа у него золотая! А как он почтителен с вами, как предан вам! Он кажется мне очень ранимым, Элис. Он ловит каждую эмоцию на вашем лице. По-моему, ваш хмурый взгляд для него почти смертелен.

Элис вздыхает и смотрит в окно, словно утомилась обсуждать мистера Лонгклюза. Наконец она произносит равнодушным тоном:

– Да, он всегда был добр, держался как джентльмен, хорошо пел, сам себе аккомпанируя, – тут вы правы. Но есть в нем что-то зловещее, и мне неприятно даже упоминание о нем, и по своей воле и никогда с ним больше не встречусь.

С гастролями, которые обсуждали наши дамы, было связано прибытие в Лондон некоего замечательного в своем роде персонажа. От успеха оратории он ожидал для себя немалую прибыль. Речь об одном скупом немце с репутацией богача; он спешно покинул Париж, чтобы получать данные от билетеров и кассира о продажах билетов и внедрить систему проверки, при которой его почтенные партнеры – английские джентльмены – практически лишатся шансов надуть его. Звался этот человек бароном фон Бёреном. Еще из Парижа мистер Блаунт сообщил о приезде барона, и мистер Дэвид Арден пригласил его на ужин. Ответа на приглашение не последовало; тогда мистер Арден сам поехал к барону на Сент-Мартинз-лейн. Там-то впервые он и увидел сего вероятного хранителя тайны, которую тщился раскрыть вот уже двадцать лет. Возможно, у Дэвида Ардена сложился в голове этакий идеальный образ немецкого феодала; если так, его ждало разочарование. Ему предстал низенький толстяк с непропорционально большой седеющей головой, с нечистой кожей и свирепыми черными глазами, что украшали физиономию мопса. Глаза эти, переполненные яростной энергией, не знали ни секунды покоя, взгляд метался по комнате, от угла к углу.

– Барон фон Бёрен? – учтиво осведомляется дядя Дэвид.

Барон угрюмо кивает, дымя трубкой.

– Мое имя Арден – Дэвид Арден. Два дня назад я оставил у вас визитку, а когда узнал, что вы пробудете в Лондоне еще лишь несколько дней, решился прислать вам приглашение на ужин. Понимаю, это было для вас неожиданно.

Барон издает нечто вроде мычания и снова кивает.

– Я написал вам короткое письмо в надежде, что вы доставите мне удовольствие, согласившись на краткую беседу со мной, и вы были так любезны, что приняли меня.

Барон невозмутимо курит.

– Мне было сообщено, что вы, возможно, располагаете информацией, которую я ищу уже давно и безуспешно.

Следует новый кивок.

– Мосье Леба, несчастный француз, умерщвленный здесь, в Лондоне, насколько мне известно, состоял под вашим началом?

На этих словах барона постиг приступ кашля. Дядя Дэвид расшифровал его как «да, состоял».

– Он был знаком с мистером Лонгклюзом?

– Знаком? – удивляется барон, вынимая трубку изо рта, чтобы сразу сунуть ее обратно.

– Не соблаговолите ли вы, господин барон, предоставить мне информацию касательно мистера Лонгклюза? Поверьте, я вас не обеспокоил бы без серьезного повода; я надеюсь, что вы извините меня, если я доставил вам неприятные хлопоты.

Барон вновь освободил рот от трубки, выпустил тоненькую струйку дыма.

– С той поры, как я прибыл в Лондон, я слыхал про мистера Лонгклюза только хорошее. Я питаю большой уважений к этому превосходному джентльманну. Да, большой уважений.

– Полагаю, вы знавали его, когда он жил в Париже? – не унимается дядя Дэвид.