Джозеф Шеридан – Шах и мат (страница 62)

– Прощай, Мортлейк, – бормочет Лонгклюз, поеживаясь от резкого звука, улыбаясь не к месту. – Прощайте, свечи, и графин кларету, и вист, и все остальное. Как поется в песне, «тебя отныне не страшат ни бейлифы, ни суд». Тебя не волнуют ни проценты, ни доходы. Тебе безразлично, будет ли конфисковано твое последнее ложе. И ты, уж во всяком случае, своей смертью оплатишь долги своего обожаемого сыночка, которых он наделал в расчете на будущее наследство. Крепись же, сэр Реджинальд! Твои земные труды позади. Вот он я, прямой, как этот вяз; у меня столько же шансов прожить отмеренное мне время, не расставшись с деньгами, не озаботившись завещанием. Но я устал не менее, чем когда-либо случалось устать тебе, сэр Реджинальд; если бы можно было поменяться с тобой судьбами, я бы умер вместо тебя и забыл бы о тревогах земных.

Мистер Лонгклюз вздыхает, оборачивается к дому, вздыхает снова.

– Смягчилась ли она? И не она ли тайком просила леди Мэй обратиться за помощью ко мне? Будь я в этом уверен, не нашлось бы сейчас в Англии человека более гордого своей миссией. Уж, кажется, я себя изучил; характер мой прост, принципов всего два – любовь и злоба. Жестокость как таковая не доставляет мне удовольствия – повезло кое-кому, что это так. Мщение не делает меня счастливым – а если бы делало, кое-кто не обрадовался бы. Я живу лишь для тех, кого обожаю, и для тех, кого ненавижу. Остальные живут для меня, и им я обязан не более, чем вот этой вот гнилой ветке. Пускай тоже гниют и удобряют мою землю; пускай сгорают, выпекая мой хлеб.

С этими словами он пнул упомянутую ветку, действительно трухлявую, и направился к воротам, словно бы скользя, подобно призраку, над стриженой травкой.

Глава LV. Мистер Лонгклюз встречает друга

Итак, сэр Реджинальд Арден мертв и погребен; для него более не существует ни тщеславия, ни суеты мирской, ни забот, ни горестей. Он мертв, как король Дункан[96], он не может восстать из могилы, дабы тревожить близких недовольством и вмешательством в их дела. А его сын, сэр Ричард, получил титул и землю, каковыми благами и пользуется, не трудясь спросить себя, одобрил бы отец его действия или возмутился бы ими.

С похорон минула неделя. Леди Мэй два дня провела в Мортлейке, затем отправилась в Брайтон. Элис покидать Мортлейк не собирается; уныние все еще владеет ею. Добрая леди Мэй уж как старалась, уговаривала ее вместе ехать в Брайтон; увы – верх одержало упрямство, а может, апатия, вызванная горем, и теперь Элис еще более подавлена и еще более упоенно занимается самобичеванием из-за роковой ссоры с отцом. Она непреклонна в намерении жить в Мортлейке, пока длится траур, хотя худшего места, по уверениям леди Мэй, и не сыщешь. Не исключено, что через некоторое время Элис и встрепенется – но пока она не в силах куда-либо ехать. Ее энергия иссякла, и сама мысль о курорте вроде Брайтона, и даже о перспективе видеть других людей, вызывает у нее отвращение.

– Словом, несмотря на мои увещевания, Элис не покидает эту обитель скорби, – говорит леди Мэй Пенроуз. – И, как нарочно, у ее брата сейчас ужас сколько дел; он не приезжает в Мортлейк по два-три дня кряду, и все это время бедняжка предоставлена самой себе. Хорошо еще, что у нее душа лежит к садоводству; она возится с цветами, не то, наверное, повредилась бы рассудком на почве меланхолии. Впрочем, известно ведь, что нельзя блажить до бесконечности; через месяц-полтора я увезу Элис. В горе всегда так – человек склонен к затворничеству.

Леди Мэй провела в Брайтоне около недели. Едва она вернулась, как мистер Лонгклюз нанес ей визит.

– Чрезвычайно мило было с вашей стороны, мистер Лонгклюз, взять на себя эти ужасные хлопоты! И как хорошо вы справились! Во время церемонии не возникло ни малейшей помехи.

– Да, я и впрямь сделал все возможное и даже почти невозможное, но благодарить меня не надо. Я счастлив, что получил шанс быть полезным… развеять тревоги…

Лонгклюз вздохнул.

– Мне известно, чем я вам обязана; поверьте, если бы все разделяли мои чувства, вы были бы уже осыпаны заслуженными благодарностями.

Последовала недолгая пауза.

– Как поживает мисс Арден? – спросил Лонгклюз едва слышно, не смея поднять глаза.

– Она благополучна, – отвечала леди Мэй тоном несколько суховатым. – Только, по-моему, не слишком разумно это ее решение – запереться в таком печальном доме, как Мортлейк. Вы ведь там бывали?

– Да, и не раз.

Леди Мэй конфузилась все более по мере того, как смелел мистер Лонгклюз. Вновь повисло молчание. Нарушил его Лонгклюз, хоть и не без колебаний.

– Я вот что хотел сказать, леди Мэй: надеюсь, я своим вмешательством не вызвал недовольства мисс Арден?

– Ах, как я уже упомянула, на этот счет должно быть только одно мнение. Но вам ведь известно, что она сейчас сама не своя, и мне еще надо будет, наверное, с ней поговорить, и, если честно – вы же не обидитесь, правда? – так вот, я жалею, что взяла на себя это обязательство, ведь я не понимаю Элис в данном вопросе и даже немного сержусь. И… и в другой раз я скажу вам больше. Сейчас мне нужно срочно уехать, меня ждут. Экипаж… – леди Мэй быстро взглянула на часы, что стояли на консольном столике, – экипаж подадут с минуты на минуту, поэтому я, вопреки правилам этикета, попрощаюсь с вами. Но вы должны непременно прийти ко мне снова – и в самое ближайшее время; завтра на ланч, мистер Лонгклюз! Я не замну дело, не волнуйтесь. Завтра к ланчу я жду еще двух-трех гостей; надеюсь, вам приятно будет их общество.

И леди Мэй, лучась добродушием, пылая лицом и избегая глядеть в Лонгклюзовы темные глаза, покинула гостиную.

Еще перед визитом к леди Мэй мистер Лонгклюз думал отправиться от нее к мисс Мобрей; теперь он обнаружил, что до сей поры даже себе самому не признавался, сколь большие надежды питал. Леди Мэй нагнала туману и фактически сбежала – это ли не повод встревожиться? Мистер Лонгклюз был обескуражен. Он не поехал к мисс Мобрей; он пошел в парк. Он брел в тени зеленых крон, под птичий щебет, детский лепет и болтовню нянюшек; в сердце его царило отчаяние, в разуме – хаос.

Набрел же он, не поднимая глаз, на смиренного своего приятеля, мистера Гольдшеда. В своем кругу этот еврей был магнатом, но сейчас умалился почти до ничтожества, ибо в его сторону двигался соперник самого Мамоны – правда, понурый, далекий от надменности, с выражением лица, которое пристало бы скорее зеленщику, умоляющему мистера Гольдшеда повременить с выплатой долга в двадцать пять фунтов.

Мистер Гольдшед не приблизился к мистеру Лонгклюзу – он остановился, жаждая привлечь его внимание. Лонгклюз, хотя и заметил Гольдшеда, шел себе дальше, и тогда этот жирный еврей в засаленной жилетке, увитой золотыми цепочками, со старомодным моноклем в золотой оправе, болтающемся на груди, сначала осклабился, затем скроил благоговейную, торжественную мину, затем снова растянул в улыбке свой огромный влажный рот, наконец, приподнял шляпу. Лонгклюз ответил кратким кивком, но даже шагов не замедлил.

– Нельзя ли вас на два слова, миштер Лонгклюш?

– Только не сегодня, сэр.

– Но я уж побывал у вас в конторе и даже дома, миштер Лонгклюш.

– Вы зря потратили время – не повторяйте эту ошибку.

– Заверяю вас, сэр, дело первейшей важности.

– Мне плевать.

Гольдшед понизил голос.

– Это касается ост-индских бумаг[97].

– Повторяю: мне плевать, сэр.

Дружелюбный мистер Гольдшед растерялся; мистер Лонгклюз прошел мимо него, как мог бы пройти мимо фонарного столба. Поколебавшись, мистер Гольдшед нагнал мистера Лонгклюза и засеменил вровень с ним.

– Со всем остальным порядок, миштер Лонгклюш, и потому подозрительно будет, если мы позволим этому делу идти так, как оно идет.

– Мы позволим; да и вы бы шли себе… от меня подальше. Чтоб вам всем сквозь землю провалиться вместе с вашими расписками, векселишками, отпрысками и прародительницами[98].

Так сказал мистер Лонгклюз – и, если бы от топанья ногой могло разверзнуться чрево земное, оно бы тотчас разверзлось.

– Клянусь: еще шаг за мной сделаете – горько в этом раскаетесь.

Мистер Лонгклюз и впрямь глядел зверем, так что еврей, неуклюже поклонившись, отстал и даже на некоторое время замер, удерживая руки в карманах, а взгляд – на своем патроне. Затем, с мрачной миной, Гольдшед достал толстую сигару, поджег ее охотничьей спичкой и принялся дымить, все еще глядя в спину мистеру Лонгклюзу.

Лонгклюз брел, то ударяя тростью оземь, то размахивая ею над травой, то выводя вензеля в воздухе, подобно пантомимному магу, в руке которого волшебная палочка.

Раз мужчины склонны дразнить себя мечтаньями, то свойственно им и утешаться тем же ненадежным способом.

«Я просто перенервничал, потому всюду вижу заговор. Как меня вообще угораздило до такой степени влюбиться? Но разве мог бы я, будь моя воля, уничтожить эту любовь? Скорее я убил бы себя самого; или нет? Все-таки поеду к мисс Мобрей – она может иметь сведения. Леди Мэй была смущена – ну и что? Будь я обычным наблюдателем, незаинтересованным лицом, я сказал бы, что она просто-напросто забыла про свое обещание. Она не заговаривала обо мне с Элис, а когда момент настал, когда я сам явился узнать о результатах – тут леди Мэй, оных не имея, и заюлила. Да, причина лишь в этом. А правильно я сделал, что повидал старую миссис Танси. Леди Мэй – добрая душа, она живо загладит оплошность, она все утрясет. Да у нее, возможно, было пять десятков помех! Решено: еду к мисс Мобрей. Поглядим, что она сообщит. А завтра я буду на ланче у леди Мэй. Подозреваю, что после моего визита она помчалась не куда-нибудь, а в Мортлейк».