Джозеф Шеридан – Шах и мат (страница 61)
– Десять вечера! Поздний час, верно, мистер Крозер? Ясно, я молчать буду. Кому надо, господа сами скажут, когда время придет. А Марта Танси не из такого теста: она сколько семейных тайн хранит и ни единую не выболтала, и чудно было бы, если б теперь, на старости лет, стала язык распускать. Садитесь, мистер Крозер; вы с ног сбились, да и я тоже, за эти-то дни; вот и отдохнем малость. Как раз и чайник закипел; вы ведь не откажетесь от чашечки чайку? До десяти еще ох сколько ждать.
Мистер Крозер, который действительно устал, с радостью устроился у камина и заговорил о денежных делах сэра Реджинальда, о его припадках, о его смерти; наконец, после третьей чашки чаю, сон сморил его.
Сумерки плавно перетекли в ночь, и чистый холодный лунный свет словно инеем покрыл окрестности, выбелил подъездную аллею, начертил на полу кресты оконных переплетов, с замечательной дотошностью выявил текстуру деревянных, крашенных в белое рам и заблистал на стеклах.
Марта, словно в трансе, все сидела за столом, вперивши взгляд в одну из теней на полу; и вдруг эта тень исчезла, поглощенная темной человеческой фигурой. Марта подняла глаза. Черная против лунного света, фигура поманила ее к окну. Марта Танси была дочерью Нортумбрии; в ее жилах не зря текла яростная кровь, какую имеют все рожденные на шотландской границе. Тот, кто вырос перед ней за окном, был одет в просторное пальто, и лица его Марта различить не могла, но по долговязой фигуре живо определила, что имеет дело с мистером Лонгклюзом. Но что может сказать или сотворить «окаянный Лонгклюз» такого, чего следует бояться старой экономке? И разве не похрапывает тут же, в комнате, Крозер, который вскочит по первому зову?
И Марта встала, и храбро подошла к окну, и, когда незнакомец чуть отпрянул от стекла и лунный свет пролился на его черты, убедилась, что перед ней и в самом деле мистер Лонгклюз. Он был очень бледен; он растягивал в улыбке рот. Он раза два кивнул Марте этак по-приятельски, пока она шла к нему. Она остановилась в паре ярдов от окна – и виду не подала, что узнает гостя, ибо слышала краем уха о вражде, вспыхнувшей между Лонгклюзом и молодым главой семьи. Поистине, изо всех дочерей шотландской пустоши только из старенькой сухонькой Марты мог выйти столь фанатичный страж. Лонгклюз постучал по оконной раме, продолжая улыбаться, и поманил Марту; она сделала еще шаг вперед и спросила сурово:
– Чего вам от меня надобно?
– Я – мистер Лонгклюз, – последовал ответ, данный приглушенным голосом, но с отчетливыми и даже продуманными интонациями. – У меня важные сведения. Приоткройте окно – никак нельзя говорить громче. Я принес вам вот это.
За уголок он держал письмо, которое и приложил к стеклу. Марта Танси на секунду задумалась. Не может быть, чтобы Лонгклюз явился с судебным приказом – он богат, а богачи не мараются такими делишками. Так почему бы не взять письмо и не выслушать этого человека? И Марта отодвинула шпингалет и приподняла раму, подивившись полному безветрию.
Глава LIV. Среди древес
Мистер Лонгклюз почти выдохнул «Благодарю» и продолжал так же, шепотом:
– Нынче утром леди Мэй Пенроуз сказала мне, что некие люди грозятся помешать похоронам. Вы, конечно, об этом знаете – не можете не знать.
– Верно, я слыхала про нечестивцев, да только тут ни господам, ни слугам до них дела нету. Пускай только сунутся – будут они у нас хороши! А вам, сэр, я вот что скажу: ежели имеете вы какие новости до хозяев, так вам надобно в дверь войти, как другие-то визитеры входят; вы уж не обессудьте за мои слова, сэр.
– Ваш упрек, миссис Танси, я счел бы заслуженным, если бы не одно затруднение, – спокойно отвечал Лонгклюз. – Мистер Ричард Арден сейчас не особенно меня жалует, а дело таково, что медлить с ним нельзя. Мне известно о переживаниях мисс Арден; именно из-за нее я взял на себя хлопоты. Почему бы нам с вами, миссис Танси, не подружиться, а? – добавляет мистер Лонгклюз, чуть опасливо протягивая старой экономке свою длинную узкую руку.
Марта Танси не прикасается к этой руке, но делает неловкий книксен и отступает от окна не более чем на шесть дюймов.
Как знать, может, мистер Лонгклюз даже заготовил для нее презент; но, обескураженный суровостью, решил не рисковать с подношениями до тех времен, когда сведет с экономкой знакомство покороче.
– Вы говорили очень мудро, миссис Танси; я уверен, что эти люди затеяли противозаконное действие, а значит – тут вы совершенно правы, – их можно привлечь к ответственности. Но лишь после того, как попытка будет предпринята, миссис Танси! И ведь они могут – вполне могут – явиться сюда, попытаться описать гроб или произвести еще какие-либо нечестивые действия. По словам леди Мэй, мисс Элис вся извелась. Прошу вас, передайте ей, что причин для тревоги больше нет. Умоляю, миссис Танси, уверьте в этом свою госпожу; сообщите ей, что я виделся с дерзкими, что под моим давлением они отказались от своих намерений, а если все же нагрянут сюда, Крозеру надо будет вскрыть вот этот конверт и предъявить им письмо – и только! Все это я проделал исключительно ради мисс Арден; заклинаю вас, миссис Танси, не теряйте времени, поспешите успокоить ее. Я уверен, что мы с вами станем добрыми друзьями.
Миссис Танси вновь сделала книксен.
– Возьмите же письмо.
Она повиновалась.
– Передайте его Крозеру и без промедления утешьте мисс Элис Арден; скажите ей, что бояться нечего. Доброй ночи.
И Лонгклюз – мутно-бледный, с этой своей щелевидной улыбкой и зловеще-темными глазами – словно испарился. Пока он в лунных лучах нашептывал свои речи, кривя уголки губ, всем своим видом, интонациями, повадкой давая понять: есть, есть в нем второе дно – на миссис Танси накатывала слабость пополам с дурнотой; еще немного – и она лишилась бы чувств. Теперь она стояла, держа конверт сухонькими пальцами, не шевелясь, и звала Крозера, издавая возгласы отрывистые и жалкие, как тот, кому привиделся дурной сон и кто пытается разбудить соседа по комнате.
Мистер Лонгклюз не покинул поместья: он пошел бродить по заповедным землям. Он во власти эмоционального спада – ему безразлично, встретит он кого-нибудь или нет. Правда, когда ноги приносят его непосредственно к дому, он спохватывается: нежелательно было бы наткнуться на сэра Ричарда Ардена, ведь ссора с братом Элис, да еще в вечер похорон, отнюдь ему не на руку.
Не один час провел он, бродя в безлюдных рощах. Лунный свет был изумителен, вековые деревья словно бы тоже облачились в траур – так черно выделялись они на фоне ясного неба. Мистер Лонгклюз находил отраду в уединении; ноги несли его то в густую тень, что падала на газон, то прямо под холодные потоки лунных лучей, серебривших росистую траву. Надежда и неопределенность волновали его сердце. Еще недавно будущее виделось ему в мрачных тонах, но вот приоткрылась дверь, впустив сияние. Однако не пустая ли это мечта?
Мистер Лонгклюз стоит, прислонясь к древесному стволу, сложив на груди руки. Поскольку избранное им дерево выросло на возвышении, ему хорошо видна затененная ветвями подъездная аллея и каминные трубы Мортлейк-Холла, что поднимаются над кронами вязов. Сколь печален этот застывший пейзаж!
«Когда у меня все получится, кто будет здесь хозяйкой? – спрашивает себя мистер Лонгклюз, и улыбка трогает его губы, и взгляд устремляется к трубам; понятно, что он имеет в виду Мортлейк-Холл. – Никому не известно, кто я такой, откуда взялся. А что насчет той оперной дивы? И насчет денег? Чужие капиталы принято преувеличивать. Но сколько же притворства! Сколько разрушений! Проникнуть в общество обманом, подлогом, с помощью маскарадных уловок! Человек в маске; ха-ха! На самом деле масок даже две; не такая уж и несчастливая случайность. Подлец! Берет тысячу фунтов – и ни о чем не догадывается! Тысяча фунтов – для тебя это сумма. Знай ты, откуда деньги, ты бы не взял. Ничего, придет время, когда ты отдашь эту тысячу – а то и все десять тысяч, если, конечно, будешь ими располагать, – за мое дружеское благоволение. Клеветник! Надо же было так меня оговорить! Человек в маске, ясное дело, подозрителен. Две мои маски разбиты, а мне хоть бы что. Черт возьми! Тебе еще предстоит увидеть меня без маски. Элис! Будешь ли ты моим кумиром? Таким, как я, равнодушие чуждо. Если я перестаю курить фимиам – я должен разбить идола вдребезги. Поистине, наше бытие – песчинка в беспредельности, между вечным прошлым и вечным будущим. Мы думаем, что хотя бы настоящее – осязаемо, и цепляемся за него, и обнаруживаем, что оно – лишь точка, разумеется, в математическом смысле;
У мистера Лонгклюза дух занялся; он смотрит неотрывно. Сколь занимает его все связанное с Элис! Давнишняя буря сделала пролом в плотном ряду деревьев; за счет этого мистеру Лонгклюзу открывается недурная панорама. Похороны не назовешь многолюдными: за катафалком (он в пышных складках крепа) следуют три кареты да параллельно им пешком идут несколько человек. Вот они прошли. Массивные кованые ворота, открываясь, тянут свою горестную ноту. Вот протащилась третья карета. Лязгнул засов – будто сами старые ворота простились с мертвым хозяином.