Джозеф Шеридан – Шах и мат (страница 58)

Глава LI. Силуэт

– Уж так сэра Реджинальда славно убрали – и не верится, что мертвый он, – приговаривала Марта Танси, идя к покойному впереди молодого хозяина.

Возле открытой двери опочивальни стоял мистер Плюмз в своем вечном трауре, с лицом скорбным и торжественным, готовый приветствовать наследника.

– Благодарствуем, сэр, – почтительно произнесла миссис Танси, беря на себя миссию знакомства. – Это вот молодой хозяин, и ему никак не желательно затруднять вас, мистер Плюмз. Не изволите ли в мою комнату пройти, сэр, – третья дверь направо; там уж и чай накрыт, и мистер Крозер, должно, ожидает.

Избавившись от присутствия постороннего человека, старая экономка и молодой баронет вошли в комнату. Горели свечи. Сэр Реджинальд и впрямь был готов отправиться в последний путь. Он покинул свою постель и лежал в гробу, обшитом черной тканью и поставленном на специальные козлы. Орлиный нос, еще более истонченный смертью, как бы стремился ввысь с белых кружев изголовья; кожа была что пергамент. Сэр Ричард Арден невольно замедлил шаги и даже задержал дыхание, когда увидел эти властные черты. Усопшему пошел бы ореол мученика, но морщинистое капризное лицо, наоборот, как бы сочило тень.

Миссис Танси поспешно взяла метелочку из перьев и прогнала муху, которая намеревалась приземлиться на покойного.

– А я ведь ходила за сэром Реджинальдом, когда его милость еще мальчиком были, – вздохнула миссис Танси, качнув головой. – На шесть годков я всего-то и старше; а жизнь – она как сон промелькнула, вот все словно только вчера и было, а обернешься – и взгляд не на чем задержать. Ежели, мастер Ричард, есть успокоение для тех, которых на земле бури трепали, значит, ныне счастлив родитель ваш; то-то благословенная перемена.

– Да, Марта, бурь каждому хватает.

– Про то надобно с самого начала помнить, а молодые – они пока еще спохватятся, – съязвила миссис Танси.

– Я пойду, Марта. Буду в дубовой гостиной. Хоть бы дядя скорее приехал.

– Что ж, на родителя вы поглядели, долг исполнили, а еще… Господь с вами, мастер Ричард, какой вы бледный!

– У меня голова кружится. Я пойду, а ты, пожалуйста, принеси мне стакан хересу.

Сэр Ричард вышел за дверь и подождал, пока Марта доберется до своей комнаты и прошаркает обратно с бутылью и стаканом. Он не допил еще и первой порции, как почувствовал себя лучше; а тут и звуки шагов в холле сказали ему, что приехал дядя. Приглушенным голосом (так он мог бы говорить под церковными сводами) Дэвид Арден поздоровался с племянником и Мартой, вошел к покойному именно в той манере, в какой принято, то есть почти бесшумно, и произнес пару слов шепотом. Можно было подумать, что сэр Реджинальд пережил кризис опасной болезни и теперь сладко спит – столь наловчилась смерть имитировать сон.

Затем дядя Дэвид прошел за племянником в дубовую гостиную, куда уже принесли свечи. При них было видно, что он чуточку бледнее обычного, как человек, который присутствовал при операции. Ставни оставались открытыми; дядя Дэвид обозрел окрестности, погруженные во тьму, обернулся, положил ладонь Ричарду на плечо и сказал со вздохом:

– Теперь, Дик, ты – глава рода; следи же, чтобы старый корабль не занесло на рифы. Помни о древности нашей фамилии, а главное, о том, что Элис отныне полностью от тебя зависит. Будь ей хорошим братом, Дик. Она – простодушное и пылкое сердцем создание; не лукавь же и ты с ней, люби ее. Нельзя, Дик, исполнять долг по отношению к сестре, если не исполняешь его по отношению к себе самому. Впервые в жизни на тебя легла настоящая ответственность. Ради Господа бога, Дик, завяжи с азартными играми, помни о своих обязанностях!

– Дядя, я усвоил урок; мои страдания не прошли впустую. Я никогда больше не прикоснусь к игральным костям – скорее положу в ладонь горящий уголь. Никогда, покуда жив, я не поставлю на лошадь. Господь, хвала ему, исцелил меня от безумия. Оставим же эту тему; пусть само время покажет, насколько я изменился.

– Отрадно слышать такие речи. Ты прав, время – лучший судья. Сейчас ты говоришь как мужчина! – молвил дядя Дэвид, сердечно пожимая руку племянника.

Появление Марты Танси задало разговору новый вектор.

– Кстати, Марта, приехал ли мистер Плюмз? – спросил дядя Дэвид. – Он обещал быть к восьми часам.

– Он вас ожидает, сэр; я с этой вестью и пришла. Сказать ему, чтобы сюда явился, сэр?

– Видишь ли, Дик, я пригласил этого человека; я знал, что ты не будешь против. У него, похоже, есть информация касательно негодяя, который убил твоего дядю Гарри.

– Мне можно присутствовать, дядя Дэвид?

– Конечно, Дик.

– В таком случае, Марта, будь добра, передай ему, что мы ждем, – распорядился Ричард, и через минуту в дверях возникла скорбная физиономия, венчающая грузную фигуру в трауре.

Усевшись на стул по приглашению хозяев, мистер Плюмз взялся весьма взвешенно отвечать на вопрос дядюшки Дэвида.

– Сэр, портрет при мне. Вы как будто изъявили желание взглянуть на него, а моя сестра как раз оказалась дома и дала мне позволение забрать портрет с собой. Быть может, вы помните, что принадлежал он покойной дочери моей сестры – то бишь моей племяннице. Он здесь, в нагрудном кармане; прикажете достать?

– Мне не терпится его увидеть, – произнес дядя Дэвид, протягивая руку. – А вы, мистер Плюмз, ведь видели и оригинал; как по-вашему, портрет вышел похожий?

Пока задавались вопросы и произносились ответы, мистер Плюмз с похоронной медлительностью извлекал из кармана нечто плоское и квадратное, затем долго развязывал многочисленные узелки тесьмы, затем степенно разворачивал слои бумаги.

– Я помню этого человека недостаточно хорошо, сэр; одно могу сказать с уверенностью: он был красив собой. А портрет сделала машина[92]; ему ль не быть похожим? Один в один, как говорится. Не сомневайтесь насчет точности, сэр.

Под эту речь мистер Плюмз наконец-то извлек черный кожаный футлярчик квадратной формы. Его открыли – и явился силуэтный портрет. Волосы и бакенбарды были подрисованы золотой краской, и на черном фоне она поблескивала, будто золоченые украшения на лаковом черном гробе. Получался эффект комичной гармонии с профессией мистера Плюмза.

– О! – не скрывая разочарования, воскликнул дядюшка Дэвид. – Я думал, речь идет о миниатюре, а тут всего лишь силуэтный портрет. Вы уверены, что изображен именно Йелланд Мейс?

– Безусловно, сэр. Там на обратной стороне так и написано: «Йелланд Мейс», и не зря ведь моя племянница, бедняжка, хранила портрет в шкатулке для рукоделия вместе с прядью волос и другими реликвиями.

Дядя Дэвид между тем всматривался в черный профиль с большим интересом. Его фантазии насчет мистера Лонгклюза улетучились. Нос изображенного, хотя и имел точеную форму, определенно мог считаться доминантой на его лице. Если бы не благородный лоб, изображенный походил бы на попугая. Да, Дэвид Арден был разочарован. Он передал портрет Ричарду.

– Лицо из категории запоминающихся, – сказал он. – Ни на кого из моих знакомых – ни нынешних, ни прежних – этот человек не похож.

– Я тоже, насколько мне помнится, никогда не сталкивался ни с кем, кто имел бы с этим человеком хотя бы отдаленное сходство.

И Ричард вернул портрет дяде.

– Мы вам очень обязаны, мистер Плюмз; если бы вы не завели речь сегодня утром и если бы я не стремился узнать как можно больше о Йелланде Мейсе, я не обеспокоил бы вас подобной просьбой. Большое вам спасибо, – проговорил мистер Арден, вкладывая портрет в пухлые пальцы мистера Плюмза. – Выпейте хересу, прошу вас. Кстати, как вы поедете обратно – экипаж у вас есть?

– Благодарю вас, меня ждут мои люди, а что до хереса, я только что напился чаю, и лучше бы мне сразу ехать в город, потому, джентльмены, что надобно еще дать распоряжения мистеру Триммеру. Премного вам обязан и с тем покидаю вас. Доброй ночи, джентльмены.

Мистер Плюмз отвесил церемонный поклон сперва мистеру Дэвиду Ардену, затем молодому наследнику, наконец, обоим вместе, после чего сей степенно-сумрачный джентльмен и удалился.

– Ни с кем я не нашел сходства в этом портрете, – повторил дядюшка Дэвид. – Кажется, мистер Лонгклюз твой друг? – спросил он без перехода.

– Другом я его назвать не могу; я водил с ним знакомство, но сейчас порвал всякие отношения.

– Что? Ты больше с ним не общаешься?

– Нет.

– Вообще никак?

– Вот именно.

– Тогда должен сказать, что я очень рад. Не по душе мне этот Лонгклюз, а в чем причина, я и сам не знаю. Почему-то он ассоциируется у меня с гибелью твоего бедного дяди Гарри. Возможно, он явился мне во сне; сон стерся из памяти, а впечатление осталось. Я говорю «впечатление», ибо не нахожу ни единого факта, который подтверждал бы мою пренеприятную убежденность – а она не покидает меня, Дик. Что до портрета, как я ни вглядывался, общих с Лонгклюзом черт не обнаружил – ни единой.

Он пристально посмотрел на племянника, который отвечал удивленным взглядом.

– Да, их нет как нет! Ни намека на сходство, – сказал Ричард. – Мне ли было не изучить Лонгклюзову физиономию!

– Ни единой черты, – повторил дядя Дэвид, переводя глаза на столешницу, на которой его пальцы выбивали дробь. – Ни самого отдаленного сходства. А подозрение никуда не делось. Так и засело в голове; не могу ни подтвердить его, ни развеять. – Дядя Дэвид снова поднял глаза. – Что-то здесь нечисто, Дик, иначе наваждение давно оставило бы меня.