Джозеф Шеридан – Шах и мат (страница 57)
– Верно, мистер Плюмз, – кивнул дядя Дэвид, явно заинтересованный – ему показалось, что младший партнер имеет сообщить кое-что еще.
– Это, сэр, моего семейства касалось, и весьма чувствительно. Видите ли, моя племянница тогда чудом избежала опасности.
– Ваша племянница? Неужели? Как же так получилось?
– Дело в том, сэр, что мистер Йелланд Мейс за ней ухаживал, а она, сэр, по-моему, им увлеклась. Не могу сказать насчет его намерений, но мы думали, что он вот-вот посватается. Хотя, наверное, он искал невесту побогаче. Так вот, по слухам, он был замешан в убийстве мистера Гарри Ардена.
– Это мне известно; это не вызывает сомнений, – отвечал дядюшка Дэвид. – Наверное, молодая особа, когда узнала, была шокирована и растеряна?
– Да, сэр; после потрясения она и года не прожила.
Дэвид Арден выразил сочувствие и спросил:
– Часто вам случалось видеть этого человека, Йелланда Мейса?
– Не слишком часто, сэр.
– Но лицо-то его вам в память врезалось?
– Не то чтоб очень четко, сэр. Много лет прошло.
– Не припоминаете, не было ли у него какой-то особенности? Может, он имел, к примеру, крупный нос?
– Нет, сэр, не припоминаю. Скорее нет, чем да, сэр, хотя наверное не скажу. Это было давно, и притом у меня неважная память на лица. Но его портрет сохранился в письмах моей бедной племянницы.
– Правда? Я был бы вам чрезвычайно признателен, если бы вы позволили мне взглянуть на этот портрет.
– Он дома, сэр, но я, прежде чем отправиться в Мортлейк, заеду домой пообедать и попрошу разрешения у моей сестры взять портрет с собой.
Это предложение Дэвид Арден принял с благодарностью. В первые дни и недели после трагедии у него не возникло бы трудностей с опознанием Йелланда Мейса; он бы пять десятков свидетелей нашел. Сейчас – другое дело. С течением времени многое изменилось. Идея возобновить расследование возникла после встречи с мистером Лонгклюзом, который произвел столь странное впечатление. Марта Танси уже стара, и полагаться на точность ее воспоминаний Дэвид Арден не стал бы. Неужели не далее как сегодня его смутные подозрения насчет Лонгклюза будут подтверждены?
День, который знаменовал начало обладания древним титулом и появления новой власти, выдался для сэра Ричарда хлопотным и тяжелым, так что молодой баронет отнюдь не расстроился, когда день этот подошел к концу. Сэр Ричард мотался по городу в наемном экипаже, вжимаясь в спинку сиденья, словно беглый должник, дабы не быть замеченным через окошко; сэр Ричард говорил с теми, с кем был вынужден говорить, очень тихим, отрывистым речитативом, прямо не выходя из кэба. И вот стемнело, зажглись фонари, и сэр Ричард, усталый, вернулся в лондонскую квартиру и послал за портным, чтобы справить себе
Покончив с этим, сэр Ричард написал несколько писем йоркширским родственникам, с которыми следовало оставаться в хороших отношениях, и, наконец, дозрел до поездки в Мортлейк-Холл. Целый комплекс неприятных ощущений рождала в сэре Ричарде мысль об этом визите к хладному хозяину родового гнезда, коему смерть сообщила мрачное благородство, навестить коего в течение суток после кончины требовали как приличия, так и долг. Сэру Ричарду заранее было тошно, но мог ли он тянуть долее?
И вот мы видим его в кэбе – вжавшись в сиденье, он катит по улицам, освещенным газовыми фонарями; по мере того как возница забирает на северо-восток, улицы делаются все неряшливее, мелькают убогие лавчонки. А вот позади остался живописный старинный городишко с его мутными огоньками окон, с поблекшим лоском гостиницы «Гай Уорикский». Теперь можно принять более вольготную позу и выглянуть в окно, ведь кэб уже на узкой дороге, в реликтовой роще.
Далее сэр Ричард едет по широкой аллее, под сенью благородных деревьев, что высятся с обеих сторон; его охватывает дрожь, и он снова вжимается в спинку сиденья, и замирает, и первое движение делает не раньше, чем кэб останавливается у парадного крыльца, а стук возницы в парадную дверь разносится по холлу и коридорам, в которые сэр Ричард всего сутки назад не смел вступить без приглашения.
Крозер торопливо спустился со ступеней, спеша приветствовать мастера Ричарда.
– Ну как ты, старик? – спросил сэр Ричард и через окно кэба протянул руку для пожатия, стараясь, насколько получится, отсрочить свое появление в доме. – Я задержался – раньше приехать не вышло. Были хлопоты в городе – всякие разные, связанные с… с этим.
И сэр Ричард сделал жест в сторону распахнутой двери и с мрачным видом качнул головой.
– Как Марта, Крозер?
– Благодарствую, сэр, ничего, держится. Для нее это большой удар.
– Конечно; бедная старая Марта! А мистер Пэллер уже был здесь – это тот, который… который…
– Из похоронного бюро? Да, сэр, он приехал к двум часам, да с помощниками; они в комнате усопшего хлопотали. Потом вскоре и гроб доставили, сэр. Я так думаю, скоро они уехать должны; они уж четверть часа тут. И еще, сэр, осмелюсь спросить, который день вы изволите назначить для похорон?
– Не знаю, Крозер; это мне нужно обговорить с дядей. Он сказал, что сам приедет вечером, около девяти, а сейчас почти девять. Где Марта?
– У себя, сэр, надо полагать.
– Я к ней не пойду. Пусть она сама придет в дубовую гостиную.
Ричард выбрался из кэба и вступил в дом, которому стал хозяином; душу его стесняли дурные предчувствия.
Гостиная, куда он велел явиться экономке, была роскошной комнатой в старинном вкусе. На дубовых стенных панелях красовались четыре портрета в полный рост. Два из них изображали леди и джентльмена, одетых по моде начала правления Карла Второго. У ног леди находилась левретка с голубой ленточкой вместо поводка; джентльмен в охотничьем костюме держал на запястье сокола. Впервые Ричард заметил, как удивительно похожа леди с левреткой на Элис; открытие потрясло его. Он поднял свечу повыше, вгляделся в прелестное лицо. Он знал историю леди: ее насильно выдали за джентльмена с соколом, а умирала она в полном отчаянии, бездетной, обезумевшей от горя. Тогда-то с этих дивных уст и сорвались злые слова: не бывать, дескать, ни одной девице из семьи Арден замужем за тем, кто ей мил. И действительно, по слухам, так и выходило – что-то вроде проклятия преследовало каждую мисс Арден, а с портретом и личностью несчастной леди было связано немало семейных преданий.
Сэр Ричард все еще вглядывался в портрет, когда дверь медленно отворилась и вошла Марта Танси в черном шелковом платье того фасона, который носили двадцать с лишним лет назад. Сэр Ричард опустил свечу, взял миссис Танси за руку и приветствовал ее со всей сердечностью.
– Здоровы ли вы, мастер Ричард? В доме-то как тоскливо! Не думали вы, не гадали, что так скоро батюшка Богу душу отдаст?
– Да, Марта, это большая ужасная неожиданность. Я приехал, потому что должен был повидать тебя именно сегодня.
– Не меня, мастер Ричард! Вам надобно последний взгляд бросить на отца, который вам жизнь дал. Его уж обрядили, во гроб положили – должны были, к этой-то поре. Недолго осталось свету на чело ему светить. Крышкой гроб покроют да заколотят завтрева. Вон, видите, прошли работники; а вон от мистера Пэллера человек – мистером Плюмзом его звать. Он сказал, что дядюшку вашего обождет, потому – разговор до него имеет. Я сказала, чтоб в моей комнате ждал, как закончат обряжать хозяина. Вот схороним сэра Реджинальда – и мне, старой, пора настанет в недальний путь сбираться.
– Не говори так, Марта, а то я решу, что от меня ты не ждешь тех милостей, какие видела от моего отца.
– В кажинном человеке хорошее с дурным уживается, мастер Ричард. Нельзя сказать: вот этот человек безгрешный, а этот наскрозь дурной. Хозяин был запальчив, это верно; случалось ему и резкое слово бросить, да только жилось при нем не тяжельше, чем при таких господах, которые нраву не столь горячего – мягко стелют, да жестко спать. А вы, мастер Ричард, ой как худо обошлись с вашим родителем. Вам бы надо было в суд пойти насчет поместья, а вы не пошли – тем родителя и погубили, – убежденно продолжала Марта. – Сердце разбили вы сэру Реджинальду, мастер Ричард; подкосил его поступок ваш, сэр.
– Придет день, Марта, когда ты все об этом узнаешь, – мягко произнес Ричард. – Я не виноват – спроси хоть дядю Дэвида. Не мне тебя убеждать, да и не так я нечестив, чтобы именно сейчас касаться ссоры с отцом.
– Ступайте, поглядите на его милость, – сурово сказала старая Марта, беря свечу.
– Нет, Марта, нет; поставь свечу на место. Я сейчас не пойду.
– А когда ж вы пойдете?
– В другой раз… потом… сейчас я не могу.
– Он уж во гроб положо́н, а завтра заколачивать будут. Ежели сию минуту не пойдете, вовсе не увидите отца. Что-то скажет йоркширская родня, как дойдет слух до Арден-Корта, что мастер Ричард покойному батюшке так в лицо и не взглянул, только и видал, что табличку на гробовой крышке? Господи! Да ваши родственники прогневаются, кулаки стиснут, имя ваше станут проклинать всякий раз, как услышат. Не бывало такого, чтобы Арден почил, а ему уважения подобающего не оказали, чтобы не приехала взглянуть на усопшего каждая душа, которая ближе десяти миль живет.
– Если ты так считаешь, Марта, то… ни слова больше. Мне… мне никакой разницы, сейчас идти или после. Ты права: никуда от этого не денешься.