Джозеф Шеридан – Шах и мат (страница 50)

Глава XLIII. Письмо и мольба

Парижский штемпель? Ну да; и почерк знакомый. Дэвид Арден помрачнел от тревожного предчувствия. Это письмо он прочтет первым. Все свечи, что горели в кабинете, мистер Арден подвинул к себе – лишним свет не будет, если речь идет о разборе этих официальных строк, написанных четкими, вытянутыми вверх буквами. Он вскрыл конверт и прочел следующее:

«Милостивый государь,

я получил ваше письмо тринадцатого числа. Вы совершенно правы в вашем предположении, что я приступил к заданию с охотой и с намерением не щадить себя. Одиннадцатого числа я предъявил мосье де ла Перрьеру письмо, которым вы столь дальновидно меня снабдили, вследствие чего мне был оказан подобающий прием. Ваши сведения о статусе мосье де ла Перрьера оказались верными. Его влияния (которое, несомненно, не иссякнет, пока нынешний Кабинет министров находится у власти) более чем достаточно для того, чтобы обеспечивать меня информацией и возможностями, столь вам желательными. Мосье де ла Перрьер объяснил мне в подробностях, где пролегают те границы, в которых официальное лицо вправе являть свою власть. Прерогативы французских чиновников шире, нежели в нашей стране, но в то же время имеются сферы, куда им доступа нет. Дело в том, что границы частной жизни каждого гражданина четко очерчены, и преступать их не дозволено ни при каких обстоятельствах. По словам мосье де ла Перрьера, привези я с собой письменные показания, данные под присягой, обвиняющие кого бы то ни было или хотя бы дающие основания для конкретных подозрений, его, мосье де ла Перрьера, полномочия были бы куда шире. В данных же обстоятельствах он предостерегает меня от любых действий, могущих вызвать тревогу фон Бёрена. Барон склонен к подозрительности и вдобавок уже раз или два попадал под особое наблюдение властей и научился в результате разным уловкам. Он не из тех, кого можно застать врасплох. Он практикует как хирург и зубной врач, причем лечение зубов превратил в целый бизнес. Однако основной доход он получает, как мне сказали, из совсем иных источников».

– Гм! Что он имеет в виду? Вероятно, это будет объяснено далее, – пробормотал мистер Арден.

«Если коротко, о практикующем враче фон Бёрене идет дурная слава. Одна из сфер его деятельности (почти фантастическая) связывает его с лицами, которые являлись или доныне являются политическими эмигрантами, и их количество куда больше, чем можно было бы представить».

«Неужели благородный барон изготовляет яды?» – изумился Дэвид Арден.

«Что до прочих его сомнительных занятий, несколько раз они грозили ему крахом, однако нашлись некие таинственные защитники, достаточно влиятельные, чтобы позволить ему выйти сухим из воды. По причине сношений с политическими эмигрантами барон попал под тайный надзор полиции. Говорят, он уже накопил целое состояние и вот-вот отойдет от дел. При личной встрече я подробнее остановлюсь на впечатляющих обстоятельствах, которых сейчас лишь слегка коснулся. Надеюсь быть в городе в четверг, двадцать девятого числа, и иметь честь посетить вас».

«Именно этот день он назвал при прощании; пунктуальный, однако, человек!»

«Насколько я понял, здесь придерживаются четкого мнения относительно некоторых возможных взглядов на дело, столь вас интересующее. Хотя барон фон Бёрен слывет богачом, он, безусловно, не отличается щепетильностью и, как говорят, корыстолюбив до ненасытности. Если учесть эту его черту, можно будет…»

«Да, пожалуй, что и можно», – мысленно согласился дядюшка Дэвид.

«…получить важные сведения; главное тут – не спугнуть барона. Леба, как механик, был связан с ним в делах, касавшихся лечения зубов. Мистер Л. проявил невероятную щедрость к вдове и детям Леба, из своих средств обязался выплачивать мадам Леба ежегодную пенсию, а на счет каждого из детей положил по полторы тысячи франков».

– Неужели? И впрямь, это щедро; очень щедро. Я даже готов изменить мнение об этом человеке – если только тут нет подвоха, – проговорил мистер Арден.

«Поступок этот, прямо скажем, продиктован эксцентричностью. Я дождался мосье Арно, нанятого мадам Леба, с целью передать ему десять наполеондоров, которые вы в своем великодушии назначили осиротевшему семейству (о чем известил вас в письме от двенадцатого числа). Однако мосье Арно, со многими благодарностями от имени мадам Леба, отказался от денег, кои в целости и сохранности находятся у меня. Объясняя причины отказа вдовы от вашего вспомоществования, мосье Арно дал мне прочесть дарственный акт от мистера Лонгклюза, в коем говорилось о распоряжениях, уже мною здесь упомянутых; а вот и самый текст, насколько я сумел запомнить его:

“Поскольку я пользовался гостеприимством покойного Пьера Леба, в чьем парижском доме, будучи юношей, жил в течение более чем полутора лет, видя от мосье Леба лишь уважение и почтение; поскольку я считаю себя невинной причиной того, что мосье Леба прошел в уединенную комнату, где, увы, расстался с жизнью (что заявлено в моих свидетельских показаниях); поскольку я рассматриваю случившееся как позор для Лондона, города, где подобные преступления свершаются даже в местах, предназначенных для публичных развлечений и многолюдных, каково и было место убийства, коему никто не помешал свершиться, как никто и не заподозрил такой вероятности; поскольку, с учетом вышеизложенного, я убежден, что состоятельные жители Лондона обязаны возместить вдове и сиротам материальный ущерб, вызванный потерей мужа и отца, ибо убитый мосье Леба прибыл в Лондон с коммерческими целями, а все, кто так или иначе имеет отношение к коммерции, должны быть в большей или меньшей степени заинтересованы в безопасности коммерческих связей между двумя странами; наконец, поскольку лондонцы не вняли призыву и не собрали деньги, я решаюсь на сей акт, беря в свидетели… и прочая, и прочая”.

«Что ж, тут я с ним заодно. Нам, лондонцам, должно быть стыдно».

«Вдова вместе с детьми уехала в Авранш, свой родной город, где намерена остаться на жительство. Прошу ваших указаний относительно того, следует ли мне отправиться за ней, а также жду обозначения вами границ, кои недопустимо будет мне переступать в моих расспросах мадам Леба. Мне стало известно, что барон фон Бёрен отходит от дел в октябре сего года. Есть информация, что он поселится в Берлине. Мой осведомитель берется добыть для меня адрес, как только барон обоснуется на новом месте. С фон Бёреном необходимы осторожность и ловкость, ибо он имеет репутацию человека коварного и способного на все».

– С такими типами я обходиться не умею – никогда не умел. Нужно будет задействовать какого-нибудь проныру под стать барону, – произнес Дэвид Арден.

«Я вношу себе в дебет две тысячи пятьсот франков, сумму, высланную вами пятнадцатого числа, об употреблении коих дам отчет при личной встрече.

Засим остаюсь, милостивый государь, ваш преданный и покорнейший слуга,

«Все, что он выведал, я узнаю через несколько дней. Почему, о почему нет мне покоя, отчего я одержим идеей найти хотя бы одну зацепку, которая выведет на Йелланда Мейса? И откуда взялась эта фантазия, будто мистеру Лонгклюзу известно, где скрывается этот злодей? По словам Элис, в беседе с ней мистер Лонгклюз обронил, что в юности видел Мейса. Нет, я прежде соберу все факты, а уж потом буду делать выводы. Буковки сами улягутся в слово-разгадку. Вот он я, богатый, но печальный старый холостяк, навеки утративший сладчайшую надежду всей моей жизни. Бедняга Гарри давно мертв, на фамильном древе плоды дала лишь одна ветвь – я разумею Реджинальда и его детей. Ричард, мой племянник! Ричард Арден через несколько лет останется единственным представителем рода Арденов; Ричард, негодяй и дурак! Этого обстоятельства довольно, чтобы разбить сердце бездетного старика. А бедная малютка Элис! Такая ласковая, такая прелестная, она, осиротев, окажется под покровительством беспутного брата! Право, мне жаль ее».

В эту секунду его взгляд упал на письмо Элис. Оно было живо вскрыто, и вот что прочел мистер Арден:

«Дорогой, любимый дядя Дэвид,

я пребываю в такой тоске и растерянности, со мной рядом нет никого, кто дал бы мне совет в беде, которая обрушилась столь нежданно, что я вынуждена умолять вас ехать в Мортлейк, если возможно, сразу по получении моего письма. Я понимаю, моя просьба кажется вам неразумной и эгоистичной, однако не сомневаюсь, что, когда расскажу вам о случившемся, вы сами признаете, что я никак не могла бы обойтись без вашей помощи. Поэтому я уверена, что вы, мой обожаемый дядюшка, поспешите спасти делом и советом свою племянницу, которая сходит с ума от тревоги. Верьте мне, дядя: я действительно в труднейшем положении, и, кроме как на вас, мне не на кого уповать.

Ваша несчастная племянница,

Мистер Арден еще раз прочел письмо.

«Нет, тут дело не в захворавшей комнатной собачке и не в дерзкой горничной; тут настоящая беда. Элис не стала бы тревожить меня по пустякам. Я еду немедленно. Реджинальд ложится поздно, я застану их, – он взглянул на часы, – застану их бодрствующими».

Он велел вызвать кэб, вновь обул ботинки, расставшись с комнатными туфлями, и через пять минут уже мчался в Мортлейк.

Глава XLIV. Почему Элис решилась написать дядюшке