Джозеф Шеридан – Шах и мат (страница 48)

– Ну, здравствуй, Ричард. А ты пунктуален. Жаль, что встречаемся мы по неприятному поводу. Садись. Ты подвел меня, Ричард. Еще и года не прошло с тех пор, как я выплатил за тебя крупную сумму – в твоем возрасте я сам почел бы ее за целое состояние – и буквально вырвал тебя из грязных лап, избавил от беды. Изволите ли вы, сэр, помнить обещание, данное вами? Были ли вы верны ему?

– Вынужден признаться, дядя, что мне нет оправданий; но меня спровоцировали, а я человек слабый… Точнее, я глуп… или нет, больше чем глуп – словом, называйте меня как вам угодно, только помните, что я раскаиваюсь. Что еще могу я сказать? – пролепетал молодой человек.

– Это все пустые слова. Вывод следующий: ты делаешь, что вздумается, нарушаешь обещание при малейшем намеке на соблазн, а раскаиваешься только потому, что тебе не повезло. Я слышал, ты вновь в опасности. На сей раз я не стану помогать тебе.

Голубые глаза дядюшки Дэвида глядели с пристальной холодностью, в косых вечерних лучах заметнее были морщины у него на лбу и вокруг рта. Это лицо, обычно такое доброе, могло, оказывается, принимать достаточно суровый вид.

– Пойми же, Ричард: помощи ты не получишь. Я не стану взывать к твоему рассудку – поступай как знаешь, делай что взбредет, – я лишь кое-что для тебя проясню. Ты предупрежден; ты избавлен от необходимости отвечать на вопросы, которые я намерен задать тебе, как задавал в связи с делом почти годовой давности, когда я выручил тебя, заплатив твой долг в пять тысяч фунтов.

– Но я вовсе не отказываюсь держать ответ. Мне стыдно, дорогой дядя Дэвид; умоляю вас, спрашивайте, о чем считаете нужным, – я все расскажу.

– А я и сам все знаю. Лорд Пиндлдайкс тайны из этого не делает. Ведь это ему ты должен, верно?

– Да, сэр.

– Превосходно! Стало быть, твой кредитор – этот косоглазый распутник с кожей землистого цвета! Да, Ричард, мне известно, каков он с виду – я знавал его никчемного отца. С ним никто не ведет дел, его чураются – но ты, Ричард, связался именно с этим человеком, и он тебя надул. Мне шепнули об этом, а теперь уж подробности всему Лондону ведомы. Ты и впрямь проиграл ему пятнадцать тысяч?

– Боюсь, дядя, что да, около того.

– Это не просто долг, Ричард, – это крах, – резюмировал дядя Дэвид. – Ты заложил каким-то евреям поместья, которые даже еще не перешли в твои руки, и обеспечил себе таким образом годовой доход в полторы тысячи фунтов – пока жив твой отец. А между тем тебе и твоих трехсот фунтов хватило бы за глаза, тем более что сотня была тебе обеспечена дополнительно. Но нет: ты выбрал заклад; теперь, когда ты унаследуешь поместья, они будут обременены огромными долгами – евреи об этом позаботятся. Едва ли родовым поместьям суждено надолго задержаться в семье Арденов – но тебя, племянничек, это не волнует. А мне вот жаль, признаюсь. Отдельными из них Ардены владели со времен Вильгельма Завоевателя. Ну да ладно. Ты обязан крепко задуматься о своем теперешнем положении. Если поместья тебе и достанутся, то, как я уже сказал, они будут обременены долгами. Пока жив твой отец, ты имеешь полторы тысячи в год; не думаю, что из этих доходов ты сможешь выплатить пятнадцать тысяч. Таким образом, ты неплатежеспособен, и точка. Лично я не вижу иного выхода, кроме как официально признать тебя банкротом. Буржуа страшатся самого этого слова, но особы титулованные, всякие светские львы и львицы, соглашаются на банкротство с невозмутимостью. Вспомни хоть лорда Гарри Ньюгейта, или достопочтенного Альфреда Пентонвилля, или сэра Аймерика Пиджена – это один из старейших баронетов в Англии. Все эти люди были объявлены банкротами, с оглашением в «Газетт», за минувший год. Что касается денег, прежде выплаченных мною за тебя, они не просто потрачены впустую – нет, дело гораздо хуже. И отныне я ни пенса не опущу в карманы шулеров и подлецов. Продажным жокеям и нечистым на руку пэрам ничего от меня не перепадет, ибо я понял: всякая подобная выплата есть лишь отсрочка последствий безнадежной глупости законченного идиота – и притом отсрочка краткая, всего на считаные месяцы.

– Но, дядюшка, вы ведь знаете, что я не безумен. Все дело в жульничестве, которое нельзя оставить безнаказанным. За лошадью не было должного ухода.

– Предположим; я даже готов согласиться, что лошади было нанесено увечье. Мне это безразлично. Я только считаю, что, если только ты не намерен опаивать лошадей всякой дрянью да подкупать жокеев, тебе среди ипподромного сброда не место; то же касается и азартных игр. Я всего лишь пытаюсь донести до тебя простую мысль: я больше не намерен расплачиваться с долгами, сделанными тобой на ипподроме и за карточным столом. А вообще мое желание – чтобы ты и близко не подходил ни к тому ни к другому.

– Сэр, такое могло случиться с каждым; в самом деле, дядя, вы ведь знаете, что каждый второй мужчина хоть изредка ставит на лошадей – и не терпит краха. Если, конечно, речь не идет, как в моем случае, о бесстыдном мошенничестве.

– Какое мне дело до других? Я видел, как это отражается на тебе. Твоим обещаниям я не верю, Дик; они и шиллинга не стоят. Сколько я их уже выслушал от тебя? Сколько было тобой нарушено? По-моему, твой порок неизлечим, как и пьянство. Этот твой Таттерсаль, или как он там называется, ничем не лучше кабака. Уясни, наконец: тот, кто ставит на лошадей, рано или поздно гибнет, фигурально выражаясь, под их копытами. Для такого человека самое лучшее – поскорее умереть; для его близких, кстати, тоже. А ведь ты проигрался еще и в карты. Видишь, до меня и этот слух дошел, хоть и случайно. И вот об этом-то проигрыше я вправе потребовать отчета.

– Знаю я, что про меня болтают; а сумма совсем не так уж велика.

– А вот это жаль. Лучше бы сумма была огромная. Лучше бы ты просадил целый миллион. Я бы хотел, чтобы твой проигрыш стал крахом для всех подлецов в Англии; о, я бы ликовал, если бы ты смог нанести им удар. Но пока они наносят удары, Дик, – тебе и мне; и последний куда как тяжел. Сейчас наша очередь. Не моя вина, Дик, что ты отказываешься меня понять. Если мне придется что-то сделать для тебя в будущем – я имею в виду завещание, и только его, – уж я прослежу, чтобы по условиям ты не мог ни единой гинеи пустить на ветер. Сколь ни мало ты ценишь мои советы, я рискну дать еще один. Слушай: идеально для тебя теперь было бы смириться с неудачей и согласиться на банкротство. Когда же ты будешь снова сам себе господин, я, пожалуй, устрою кое-что для тебя. Будешь трудом добывать хлеб свой. На высокую должность не рассчитывай, особенно поначалу, однако есть коммерческие предприятия – железные дороги и прочее в таком духе, – где я имею влияние, а доход на отдельных должностях (для которых твоих способносней вполне довольно) составляет от ста двадцати до двухсот фунтов в год. На такой-то должности ты сможешь продержаться до тех пор, пока унаследуешь титул. А там, глядишь, и ступенькой выше поднимешься, с моей помощью. Тебе понравится работать, когда втянешься. Сам увидишь; еще изумляться будешь. Таким образом, болезненный щелчок, тобой полученный, в итоге обернется во благо и научит тебя выше ценить положение, сиречь титул. А пока не желаешь ли пройти в гостиную и выпить чаю с мисс Мобрей?

Прежде в разговоре с Ричардом дядя называл свою воспитанницу просто Грейс. Вероятно, теперешняя катастрофа оказалась столь ужасна, что каркас матримониального плана рухнул, не выдержав подземных толчков.

Незачем и упоминать, что Ричард Арден был слишком подавлен и взвинчен, а потому приглашения принять не мог. Он простился с дядей и ушел в полном замешательстве.

Глава XLI. Ванделер берет на себя дипломатическую миссию

Мистер Ванделер, воспользовавшись приглашением Ричарда Ардена, стесняться не стал. Пока его приятель вел переговоры, юный Ван угощался чирутами[80] и манильскими сигарами, о чем незадачливый хозяин мог бы догадаться по клубам дыма в гостиной, если бы после кошмарного визита к дяде способен был замечать что-либо вокруг себя.

Ричард едва сдерживал ярость, которая, прорвавшись, была бы подобна буре. Ванделер, не выпуская из пальцев сигары, взглянул приятелю в лицо и бросил этак небрежно:

– Ну?

Ричард Арден не снизошел до того, чтобы ответить, притом же и вопрос был задан в неприемлемой форме. Не произнося ни слова, Ричард отодвинул от Вана коробку сигар, почти упал в кресло и некоторое время нервно курил.

Так прошло несколько минут. Сквозь дым Ванделер пристально смотрел на Ричарда; Ричард же вперил взгляд в каминную полку. Нарушить раздумья чуткий Ван не смел. Деликатно и беззвучно подвинул он к Ричарду графин с водой, бутылку бренди и стакан.

Молчание продолжалось. Наконец Ричард Арден резким движением налил себе бренди и воды.

– Хорош у меня дядюшка! Вот повезло с родственничком! Сам в деньгах купается, а меня знаешь, зачем позвал? Исключительно с целью сообщить, что ни гинеи не даст. Не дождался даже, пока я сам попрошу. Незачем было и тревожить меня, а то пришлось к нему ехать, торчать в этом его отвратительном мрачном кабинете, выслушивать вульгарные наставления, подкрепленные плебейскими арифметическими расчетами. И ты даже не представляешь, что он выдал под занавес! Я, по его мнению, должен через суд объявить себя банкротом, и тогда он смилостивится – обеспечит мне место кондуктора в поезде, или клерка в ломбарде, или еще что-нибудь подобное! Святые небеса! Остается изумляться, как я выдержал, не дал воли гневу. Но нет, я еще не все средства исчерпал – тут дядюшка ошибается. У меня есть в запасе карта-другая, и я прежде эти карты разыграю – теперь это все равно. Притом, черт возьми, не может же мне постоянно не везти. Я попробую снова; я так сразу не сдамся. Завтра утром, глядишь, положение мое будет совсем иное.