Джозеф Шеридан – Шах и мат (страница 47)
Юный Ванделер, обладатель шелковистых белокурых волос и невинных голубых глаз, нашел, что его кумир воплощает «Отчаянье, чей лик подобен туче»[77]. В халате и домашних туфлях, без воротничка, Ричард Арден выбивал пальцами барабанную дробь на оконном стекле.
– Ты продул, разумеется, – бросил он ядовито. – Потому что скопировал мои ставки. Тот, кто повторяет за мной, обречен.
– Да, я в жестоком проигрыше, – подтвердил Ванделер. – Честью клянусь, меня постиг крах.
– Сумма?
– Двести сорок фунтов!
– И это ты называешь крахом? Чушь! Кто ты такой? Какого дьявола убиваешься из-за пустяка? Двести сорок фунтов! Ты вроде не идиот. Тебе разве не понятно, что двести сорок фунтов – не деньги?
– Не деньги? Боже, да ведь это для кого как! – воскликнул несчастный Ванделер. – Когда платить нечем, любая малость суммой считается. Я ведь не то, что ты, Арден; я беден. Вот взял в конторе двадцать фунтов, еще сорок тетка даст, девяносто из дома пришлют – и это все. А я еще кое-кому должен сотню, и тут не отсрочишь – наседают. Портному надо заплатить шестьдесят четыре фунта; остальным поменьше, но они ждать не хотят, а я вдобавок насчет выигрыша не сомневался, ну и наобещал, что… что на будущей неделе зайду. Моя песенка спета; остается бегство. Я не только не смогу рассчитаться со старыми долгами, но еще и влип на целых двести сорок фунтов. Не представляю, как выкручиваться. Честью клянусь – ни единой мыслишки.
– Я бы поменялся с тобой счетами, – мрачно бросил Ричард. – Хорош бы ты был с моим долгом в шестнадцать тысяч! Ты бы сквозь землю предпочел провалиться или взял бы пистолет и… – Ричард хотел сказать «вышиб себе мозги», но счел, что это прозвучит как комплимент, и выразился иначе: – И снес бы себе полчерепа.
Словом, случай был классический; так и вспоминалось: «Входит Тильберина, совершенно безумная, в белом атласном платье, и ее наперсница, тоже совершенно безумная, в белом холстинковом платье»[78].
Ричард Арден продолжал:
– Ну а тетка тебе для чего? Сам знаешь: она рассчитается с твоими долгами. И чтобы я больше ни слова о них не слышал.
– А твои долги заплатит твой дядюшка, не так ли? – предположил Ванделер, глядя на Ричарда своими невинными глазами лазурного оттенка.
– Дядя уже платил за меня, но те долги были пустяковые. Сейчас – другое дело. Я со своим вечным невезением надоел дяде, и он едва ли потратит свой разбухший капитал на презренного попрошайку вроде меня. Короче, мне конец.
Глава XXXIX. Дружеское доверие
Ванделер уставился в окно, на безлюдную мостовую. После долгого унылого молчания он спросил:
– А почему бы тебе снова не испытать судьбу?
– Потому, что каждая попытка оборачивается дьявольским ударом, – отвечал Ричард Арден.
– Я говорю не о скачках, а о картах.
– И я о них же. Вчера я продул в карты еще тысячу. Это чудовищно.
– Богом клянусь, тут злой рок! – воскликнул юный Ванделер. – Узнай же, что вчера вечером и я пытался поправить дело картами. Том Франклин пригласил кое-кого на ужин, я присоединился; они стали играть в лоо, и я потерял еще тридцать семь фунтов!
– Тридцать семь треклятых блошиных укусов! Неужели ты не видишь, Ван, сколь мучительны для меня твои жалобы? Если ты не способен говорить как здравомыслящий человек, то, ради всего святого, заткнись, не терзай меня – и без того тошно.
Желая подчеркнуть последнее слово, Арден нанес оконному стеклу, по которому до сих пор барабанил, лилипутский, как ему казалось, удар ребром ладони. У него и мысли не возникло, что стекло может не выдержать; однако либо он не рассчитал силу, либо в раме был изъян – стекло вылетело, скользнуло по подоконнику и упало на землю, разбившись с мелодичным звоном.
– Ну вот! Видишь, до чего ты меня довел! Вот тебе моя судьба! Теперь и поговорить не получится – в доме напротив у открытого окна торчат какие-то типы – им будет слышно каждое слово. Господи! Ничего себе, как уже поздно! Я всю ночь не спал.
– Я тоже; ни на минуточку глаз не сомкнул, – подхватил Ванделер.
– Кажется, с проклятых скачек прошла целая неделя; я не отличаю утра от вечера, дня от ночи. Уже пятый час, мне пора одеваться и ехать к дяде – он назначил встречу ровно на пять. Не покидай меня, Ван, дружище! Если я останусь один, я точно горло себе перережу.
– О, я буду рядом; я только рад этому, хоть и не понимаю, какое во мне утешение, ведь я – самый несчастный человек в Лондоне.
– Главное, вновь не сваляй дурака, – наставлял Ричард Арден. – Поди к тетке, откройся ей, обзови себя блудным сыном, еще что-нибудь скажи в таком духе – и твой долг будет выплачен уже через неделю. Ну и вид у меня! Точно повешения дожидаюсь! Или чертово зеркало придает лицу такой оттенок? Что за гадость. Надо съезжать с этой убогой квартиры. Нет, видел ты когда-нибудь такую жуткую физиономию? Я – вылитый призрак!
– Пожалуй, ты и впрямь бледноват. Будешь выглядеть лучше, когда оденешься. О, жестокий мир! – простонал бедняга Ван.
– Мой туалет не займет и пяти минут. Проводишь меня к дяде? Хорошо бы по другую руку от меня шагал человек, просадивший сто тысяч. Таковому идиотом показался бы я сам. Говорят, Чиффингтон проиграл сто сорок тысяч. Как знать, может, мои сетования раздражали бы его не меньше, чем меня раздражают твои, Ван. Вдруг я рву сердце понапрасну? Мой дядя очень богат, и у него ни жены, ни детей. Честью клянусь, я сыт игрой по горло. Никогда больше ни карт, ни костей в руки не возьму, никогда на лошадь не поставлю, покуда жив, только бы мне сейчас выкрутиться. Дядя ведь может меня испытать – как думаешь, Ван? В конце концов, кто у него из родни? Только я; отца своего я не считаю – это другое дело. Короче, у дяди только и близких что мы с сестрой. И потом, сумма-то для него пустячная. Кажется, вчера он или сам догадался насчет проигрыша, или прослышал о нем. Дядя вспыльчив, но по натуре добряк, и у него свои соображения насчет суда по делам о несостоятельности. Да, я разорен, но ведь не допустит же дядя, чтобы на имя Арденов легла тень? Как думаешь, Ван?
– Конечно не допустит. Я и сразу это принял в соображение.
– Пэры и пэрессы ужасно щепетильны, но, когда им случается сделать глупость и отклонить законопроект, люди восклицают: «Хвала небесам, у нас остается Палата лордов!» Мы с тобой, Ван, можем возблагодарить небеса за нечто лучшее – а именно за тетушек и дядюшек. Помнишь, мы смотрели водевиль, и там один персонаж то и дело выкрикивал: «Vive mon oncle! Vive ma tante!»?[79]
Так Арден храбрился перед встречей с дядюшкой.
– Возьмем кэб, а то на тебя таращатся, – сказал он, пройдя в сопровождении Ванделера несколько шагов. – У тебя лицо, будто ты принял яд и жизнь покидает твое тело дюйм за дюймом, так что ты оставишь сей мир, прежде чем доберешься до врача. А вот и кэб.
Они уселись рядом, и после минутной паузы Ванделер произнес:
– Я вот о чем подумал – почему бы тебе не обратиться к мистеру Лонгклюзу? Он ведь уже выручал тебя, помнишь? Ему это ничего не стоило, а дела он улаживал капитально. Может, заедешь к нему?
– Ох, Ван, я ужасно сглупил.
– То есть?
– Я поссорился с Лонгклюзом и теперь ни при каких обстоятельствах не обращусь к нему. Это и было почти невозможно, а после некоего эпизода сделалось немыслимо.
– Почему немыслимо? Мне кажется, ты ему по нраву; осмелюсь предположить, что он рад будет примирению.
– Не дождется, – надменно произнес Ричард. – Нет, с Лонгклюзом завязано. Слишком долго объяснять причины, а только я скорее сорвусь в пропасть, чем приму его руку. Ты не против подождать у меня в квартире? Томпсон принесет сигары, бренди и воду, а я, когда вернусь, сообщу, что намерен сделать мой дядя.
С тем приятели расстались. Ричард Арден поднялся на крыльцо, и произведенное им «тук-тук-тук» словно бы тревожным эхом отозвалось в груди, и сердце упало, охваченное дурными предчувствиями.
Глава XL. Разговор в кабинете
– Дома ли мой дядюшка?
– Нет, сэр; он вернется к пяти; осталось пять минут. Вам велено дожидаться в кабинете, сэр.
И вот Ричард препровожден в просторную комнату квадратной формы. Книги – каждая на своем месте, все в обложках из веленевой бумаги – выстроены на полках ровнехонько, точно солдаты на плацу; сразу видно, что к ним едва ли когда прикасаются (дядюшка Дэвид книгочеем отродясь не был). От этой незыблемой аккуратности Ричарду сделалось не по себе; а тут еще беломраморные бюсты словно бы принялись мерить его взглядами, совсем как миссис Пентуизл. Демосфен, к примеру, с его кривой шеей и квадратным лбом, определенно слыхал о сношениях Ричарда с лордом Пиндлдайксом и решил, когда настанет подходящий момент, обличить его в самых сильных выражениях, какие только позволяют приличия. В физиономии Цицерона Ричарду мерещились язвительность и самодовольство – нехарактерные для этого человека, отвратительные. А Платон под внешней серьезностью определенно скрывал плутовское нетерпение, ожидая, что сцена между дядей и племянником его приятно развлечет.
Дядюшка Дэвид всегда отличался пунктуальностью. Еще несколько минут – и он появится и в двух-трех фразах объяснит, зачем звал Ричарда. Болезненная тревога вернулась, и тут-то раздался стук в дверь, а в следующее мгновение Дэвид Арден вступил в кабинет.