Джозеф Шеридан – Шах и мат (страница 46)
Это была финальная тирада; после нее джентльмен почтительнейшим образом откланялся.
Мистер Лонгклюз был в большом затруднении. Удары в последнее время так на него и сыпались. Впрочем, подобно тому, как свет поляризуется, отражаясь от разных поверхностей и преломляясь, так и горе мистера Лонгклюза, освоившись в его душе, изменило свою природу.
Изо всех благ, которые можно приобрести за деньги, мистер Лонгклюз не скупился, только если речь шла о лошадях, но даже и здесь старался тратить разумно. Он был большой знаток лошадей; он умел добиваться дружбы и доверия этих созданий, что доступно немногим. И теперь он запрыгнул в седло и поехал за город – совсем один. Долгая прогулка началась на скорости почти критической. Мистер Лонгклюз выбирал самые малолюдные дороги. Правда, аппетит у него не разыгрался – интригующий час обеда он пропустил. Возвращаясь шагом, ибо конь его утомился, мистер Лонгклюз апатично посмотрел вправо и начал внутренний монолог:
«Опять сам по себе. Ни единой человеческой души, которой я мог бы открыть раны сердца; нет, ни единой! Вот так и сходят с ума. О, он отлично знал, на какую пытку обрекает меня. Сколько раз я выручал его, просадившего деньги за игорным столом и на ипподроме! Как отчаянно был ему предан! Как необоснованно доверял ему! И как правдоподобно звучали его посулы! Негодяй! Мерзавец! Разве есть в нем великодушие, чувство благодарности, справедливость, честь? Ни капли. Он предал меня, оболгал перед той единственной, чья немилость для меня фатальна; и он знал насчет фатальности. Он уничтожил единственную добрую надежду, которую я питал на этой земле. Он первый начал; проклятие невыносимо, неподъемно. Ничего – оно обратится против подлеца. А она! Мне и не снилось, что Элис Арден способна написать такое письмо. Теперь мои глаза открылись. Она не стала слушать моего доброго ангела; что ж, другая сущность поведет разговор иначе».
Лонгклюз ехал по старой узкой дороге, мимо заборчиков и причудливых живых изгородей; иногда попадался ему старинный кирпичный дом, этакий солидный, комфортабельный, осененный развесистыми деревьями – дымок очага кудрявился над трубой, невидимой сквозь листву, мелькало окно в частом переплете белого цвета, а то выныривал верхний угол щипца. Над полями разносилось мычание, хотя коров не было видно; в изгородях посвистывали пичужки, надо всем этим садилось в тучи солнце, и казалось, вот-вот пасторальная сцена в столь милом старинном вкусе оживится появлением Уолтоновой молочницы[71], которая поставит на траву ведро и заведет благозвучную песню.
Кроме цокота копыт его коня, других звуков не было слышно на пустынной дороге; Лонгклюз обратил взор к западу, и его мертвенно-бледному лицу сообщилась толика алого света предзакатных небес.
– Время развернет свой свиток, – раздумчиво проговорил Лонгклюз; он ехал, выпустив удила, – и мои пальцы укажут в этом свитке парочку имен. Каков закат! Сколько великолепия и спокойствия на лучезарных небесах – и они таковы всегда, всегда. Подобные закаты наблюдали Карл Великий, и Цезарь, и фараоны; теперь ими любуемся мы. Не умаляются ли перед ними все наши беды? Природа всемогуща и тиха, ее невозмутимость изумляет! Почему же мы – те, чей век столь краток, – не можем жить по ее законам, сносить удары, страдать и наслаждаться самим фактом существования, оставив мятежные мечты? Изо всех глупостей человеческих есть ли что бессмысленнее мщенья, суетнее богатства?
Мистер Лонгклюз проповедовал сам для себя – и с тем же успехом, какой имеют все проповедники. Он отлично знал,
Глава XXXVIII. Джентльмены в затруднении
Мистер Лонгклюз добрался до поворота; здесь, как бы отступив от дороги, отгородившись четырьмя тополями (они растут попарно с обеих сторон от входа), стоит старый дом. Стены его являют следы плесени; позади дома имеются сад и огород, а во флигеле владельцу позволено торговать пивом и другими освежающими напитками. Замечу, что ни зеленная лавка, ни кабак отнюдь не процветают, и верные признаки этого – кэб у дверей и мистер Гольдшед, почтенный еврей, на крыльце. Он недоволен и собирается уезжать.
Мистер Гольдшед – мужчина низкорослый, как бы весь квадратный и самую малость сутулый. Вокруг его лысины еще остается жесткая черная растительность, годная, чтобы набивать сиденья стульев. Нос у него крупный, вислый, губы толстые и влажные. Он носит черный атласный жилет, весь в поперечных складках: виной тому привычка мистера Гольдшеда вечно держать в брючных карманах свои кургузые руки, пальцы которых унизаны кольцами. На голове у него шляпа с низкой тульей. Он курит сигару и не удостаивает собеседника взглядом, его фразы отрывисты, бесцеремонны, полны презрения и злобы. Мистер Гольдшед не гнушается даже самой ничтожной выгодой. Данное предприятие сулило ему две сотни фунтов. Нет, эти деньги не потеряны; но по итогу мистер Гольдшед не выиграл ни шиллинга, а еврею такое снести очень тяжело – это всякий знает.
И вот во время паузы в рыкающем монологе выпуклые темные глаза мистера Гольдшеда останавливаются на мистере Лонгклюзе. В безутешные лица членов маленькой семьи, что ждут приговора, не летит через Гольдшедово плечо очередная отрывистая фраза. Смуглая физиономия внезапно расплывается в улыбке, властных замашек как не бывало – мистер Гольдшед поднимает шляпу, раболепно приветствуя большого человека – мистера Лонгклюза. Слабейший духом так и стелется перед тем, кто сильнее и влиятельнее. Мистер Гольдшед очень смахивает на одну из тех мартышек, что в ведьмином логове угождали Мефистофелю[72].
Вот он сошел с крыльца, снова поднял шляпу, осклабился и с величайшим почтением шепеляво произнес: «Мое почтение, миштер Лонгклюш». Докуренная сигара была отброшена, алый закатный луч заскользил, вспыхивая, по цепочкам и брелокам, которые украшали мятый атласный жилет.
– Здравствуйте, мистер Гольдшед. Имеете мне что-нибудь сообщить?
– Ничего, миштер Лонгклюш. Насчет падения «гондурасок»[73] вы ведь слыхали?
– Курс выправится, не сомневайтесь. А вот скажите-ка лучше, вы в этом кэбе один поедете?
– Нет, сэр, со мной мой партнер. Он сейчас выйдет, вот только распорядится насчет описи имущества.
– Он будет лишним. Не пройдетесь ли со мной по дороге – буквально на сотню шагов? У меня до вас дело. А партнер ваш пускай в кэбе догоняет.
– Я к вашим услугам, миштер Лонгклюш, сэр.
И мистер Гольдшед велел вознице дождаться «шентльмена» и не торопясь везти его в сторону города.
Мистер Лонгклюз спешился и повел коня в поводу, между тем как его знакомый шагал рядом. Оба отбрасывали тени на левую сторону, на низенькую изгородь и клочок поля за ней, причем короткие жирные ноги мистера Гольдшеда выглядели столь длинными и стройными, что он на минуту проникся ощущением собственной легкости и элегантности. Но с тем большей гадливостью он, опустив взгляд, взирал собственно на ноги, и тем большую досаду вызывал в нем покрой коричневых его штанов, пошитых у Ширза и Гослена.
Оказалось, мистеру Лонгклюзу много чего надо сказать. Он приступил к изложению сути дела, удалившись от дома на достаточное расстояние; для удобства он остановился, а мистер Гольдшед, внимая ему, даже забыл о почтительности и оперся своей короткопалой рукой на лошадиное плечо, засматривая в лицо мистеру Лонгклюзу, кивая и периодически говоря: «Вшенепременно». Беседа завершилась не прежде, чем тени ощутимо удлинились, так что шляпа мистера Лонгклюза слилась с золотистым в вечерних лучах стволом старого ясеня, который рос по левую сторону дороги, а ноги мистера Гольдшеда уподобились паре веретен, дивно суженных книзу. Лишь тогда мистер Лонгклюз, которого смущала перспектива быть увиденным в компании такого персонажа, как мистер Гольдшед, пожелал ему приятно провести вечер, вскочил в седло и бодрой рысью поскакал в город.
Тем утром Ричард Арден выглядел не лучше, чем если бы месяц провалялся в лихорадке. Накануне за ужином он едва притрагивался к кушаньям, в завтрак и вовсе только делал вид, что ест. Волею рока (по его собственному выражению) он был загнан в угол. Взять саму расстановку лошадей[74]; да ведь она – свидетельство чудовищного заговора против него лично! За пять минут до старта он мог продать свою книжку за три тысячи фунтов; через пять минут после старта никто не согласился бы избавить Ричарда от этой книжки даже за вознаграждение в полторы тысячи фунтов. Потрясение, которое сначала лишь обескуражило, за ночь доросло до кошмара. Все было ясно как день, если задействовать старую добрую поговорку. Ричард просто не мог заплатить. Даже если он продаст все свое имущество, вырученная сумма покроет только десять шиллингов с каждого фунта, и Ричарду ничего не останется, кроме как бежать в Австралию и сделаться возчиком[75] или в Новом Орлеане прозябать на жалованье бильярдного маркера.
А долг чести так на нем и повиснет! Но что же делать? Не только десяти шиллингов с фунта – ему даже и пяти шиллингов не выплатить. Со всей неумолимостью Ричард осознал, насколько глубоко увяз, во что превратился. Завтрак не лез ему в горло. Он выпил чашку чаю, но от этого пульс только участился. Он попробовал поправить дело кларетом – эффект был минимальный. Он прибег к средству для себя новому – напитку изрядной крепости. После двух порций возникло нечто похожее на кураж, и Ричард нашел в себе силы поговорить со своим приятелем и почитателем Ванделером, который тоже просадил несколько сотен фунтов, ибо, подражая Дику Ардену, завел пресловутую книжку. В Ванделеровом масштабе несчастье было пропорционально несчастью его кумира, ибо разве не доказано, что