Джозеф Шеридан – Шах и мат (страница 41)

– Вы правы, я заслужил этот упрек. Я позволил себе говорить с вами вольно, будто бы мы вернулись в Арден-Корт или Ринделмир, «а десять лет последних растаяли, как дым».

– Это строка из стихотворения Теннисона[63].

– Я не знаю, откуда она. Будучи в меланхолии, я произношу меланхолические речи.

– Наверняка вы сумеете найти друга-утешителя в вашем огорчении.

– Найти друга нелегко всегда, а в беде – и подавно.

– Вам не позавидуешь, если и впрямь некому вас утешить. Я же совершенно точно не возьмусь за это безнадежное дело – утешение того, кто твердо решил быть несчастным. «В печали прелесть кроется такая, / Что я с презреньем радость отвергаю»[64] – вот вам, любителю стихов, еще одна цитата; как раз то, что я называю рифмованной хандрой.

– Остановитесь, Элис! Как это на вас не похоже; вы ведь на самом деле добры, чего не скажешь по вашим речам. Вы не жестоки, Элис, точнее, жестоки, но лишь к одному человеку – ко мне, другу ваших детских лет.

– Ничего жестокого я не сказала, – возразила мисс Элис, внимательно изучая лужайку. – Жестокость – слишком громкое слово. Не припомню, чтобы со мной когда обошлись жестоко, да и с вами тоже. И сама я никогда ни к кому не проявляла жестокости. Я очень добрая, и это подтвердили бы мои птички и ручная белка, если бы умели говорить.

И Элис рассмеялась.

– Полагаю, люди называют жестокими те слова и поступки, которые приносят им большие страдания. Порой достаточно беглого взгляда или холодного слова – и эта малость будет равна по силе воздействия целым годам мучений. Но я считаю, Элис, что вам со мною не следует так себя вести. Вы могли бы вспоминать о прежних временах с большею теплотой.

– С теплотой я о них и вспоминаю – так же, как и вы. Мы с вами всегда были добрыми друзьями и, думаю, таковыми и останемся. Я не хочу ссориться. Но мне не по душе высокопарные фразы – они, по-моему, пусты. Хотя кое-кому, наверное, нравятся, и… Ах, да ведь это Ричард! Он уже отложил свой молоточек. Если игра закончилась, он сюда придет. Леди Мэй не хотелось бы, чтобы гости задерживались, ведь она планирует ехать в Лондон, и я сегодня ночую в ее доме. А завтра мы отправляемся на скачки.

– И я тоже. Леди Мэй была так любезна, что пригласила меня присоединиться, – сказал Вивиан Дарнли.

– Ричард поедет с нами. Я никогда еще не бывала на скачках. Прогулка должна получиться очаровательная. Я заранее знаю, что буду в восторге. Ричард идет к нам – он заметил меня. Дядя Дэвид тоже где-то здесь?

– Нет.

– Я и не ожидала его встретить, просто видела Грейс Мобрей и решила, что он приехал с ней, – небрежным тоном пояснила Элис.

– Она действительно здесь, но привезла ее леди Тремвей. Они уехали с полчаса назад.

Ричард теперь вел сестру к дому, а Вивиан Дарнли шагал рядом.

– Вы, кажется, сегодня лирически настроены, Вивиан? – со смешком бросил Ричард Арден. Ему вспомнилось замечание Лонгклюза о том, что Вивиан неровно дышит к его сестре; ей-то фраза в большей степени и предназначалась. – Грейс Мобрей очень хорошенькая девушка.

– Может быть; но мне до этого дела нет, – вскинулся Дарнли.

– Полегче! Я человек опытный, меня не проведешь. Да и вообще, к чему скромничать? Она умна и привлекательна.

– Да, она красивая, – подтвердила Элис.

– Этого я не отрицаю, но вы очень ошибаетесь, если думаете, будто я очарован мисс Мобрей. Честью клянусь, это не так, – решительно заявил Вивиан.

Ричард Арден снова усмехнулся, однако оставил тему, в чем был его особый расчет, ибо он собирался тем же вечером, когда повезет Элис в город, нарисовать для нее картину, идеальную для осуществления его цели.

Глава XXXIII. Скачки

Утро выдалось изумительное. По всем приметам, от движения флюгеров до вида небес, выходило, что день будет столь же ясен, и немало глаз, выглядывая в окна спальни, с радостью прочитывали сей благоприятный прогноз.

– До Аскота совсем недалеко, – проговорила леди Мэй, посмотрев на Элис, когда пришло время усаживаться в экипаж. – Но по дороге мы встретим множество знакомых, так что не рассчитывайте на быструю езду.

Ричард Арден взялся за поводья. Лакеи заняли места на запятках, обязанные оберегать корзины с провизией из магазина «Фортнум и Мейсон». Остальная компания поместилась внутри – лорд Уиндерброук напротив Элис, Вивиан Дарнли напротив леди Мэй. И вот уже экипаж подхвачен течением, и каких-каких только его собратьев нет в этом двойном потоке! Здесь и закрытые кареты, запряженные парой или четвериком, и кабриолеты, и хэнсомы с кисейными шторками, и охотничьи повозки с сиденьями «спина к спине» и с клетками для собак, и коляски, где, за неимением крыши, корзины с провизией крепятся к подножкам, и щегольские прогулочные экипажи с гербами и лаковым покрытием, и фургоны, и кэбы, а также конструкции, которые я не берусь описывать. Что до лошадей, одни обошлись владельцам сотни в полторы гиней за голову, а других – с потертостями на шкурах, с трещинами на копытах и залеченными переломами – впору сдать на живодерню. Одному богу ведомо, как эти два плотных разношерстных потока умудряются двигаться, пусть медленно и со скрипом; лошади разгорячены, иные артачатся, иные брыкаются, иные как-нибудь еще показывают норов.

Порой то один, то другой поток ускоряется; возникает минутная заминка, и запоздавший поток наверстывает упущенное. Бывает, что треснет в давке дверца экипажа – тут уж не избегнуть перепалки. Пыль клубится и стелется, подсвеченная солнечными лучами. Имеют место разнообразные остроты, ревут рожки – словом, царит атмосфера веселой дерзости. Лица джентльменов закутаны шарфами, у леди, поверх шляпок, легкие капюшоны – предприняты все попытки защититься от пыли посредством кисеи. Новизна образов и звуков чрезвычайно занимает Элис, для которой эта поездка на скачки – первая в жизни.

– Просто смешно, – произносит она, – с какой серьезностью вы все смотрите на происходящее. Мне ничего подобного и не снилось. Ой, кажется, это Борроудейл?

– Да, это он, – подтвердила леди Мэй. – А я думала, он сейчас во Франции. Похоже, он нас не видит.

На самом деле Борроудейл их отлично видел, просто минутой раньше он пытался, по обыкновению, разыграть своего возницу, однако шутка обернулась против шутника, и он, будучи в неловком положении, предпочел не заметить старую знакомую.

– До чего же он безобразен! – произнес лорд Уиндерброук.

– Зато упряжку имеет лучшую в Англии, если не считать упряжки Лонгклюза, – бросил Дарнли. – А вон катит и сам Лонгклюз!

– Превосходные лошади, – сказал лорд Уиндерброук, глядя на упряжку в экипаже мистера Лонгклюза так, будто не слыхал замечания Вивиана Дарнли. – На этаких лошадей стоит посмотреть, мисс Арден.

Лонгклюз правил сам, сидя на козлах; сквозь тонкую ткань шарфа, который защищал его лицо от пыли, можно было различить бледнейшую из улыбок.

– И этот тоже – сущее пугало! Закутанный шарфом чуть ли не по глаза, он – вылитая Смерть с одной виденной мною картины или же сам Покровенный Пророк[65]. Не странно ли, что два первейших на всю Англию урода владеют двумя первейшими на весь мир упряжками лошадей!

Лорд Уиндерброук вскидывает брови и вперяет в Дарнли недоуменный взгляд. Этот юноша, по мнению его милости, говорит больше, чем ему положено по чину – особенно с Элис. И лорд Уиндерброук вклинивает свою реплику:

– Вам будет еще интереснее, когда мы доберемся до ипподрома. Разнообразие типажей развлечет вас, ибо там вы увидите цыган и тому подобный народ – шарлатанов, наперсточников, попрошаек, бродячих музыкантов. Вам останется только удивляться, каким образом собрались в одном месте все эти толпы, откуда они явились.

– Пусть им и удается подзаработать в день скачек, непонятно, чем и как они кормятся во все остальные дни года, когда порядочные люди не склонны к расточительству и заняты своими делами, – живо добавил Дарнли.

– Для меня самое приятное в поездке – оказаться на просторе. Только взгляните на эти рощи и фермы – сколько в них сельского очарования и какая это странная перемена по сравнению с Лондоном! – воскликнула леди Мэй.

– О да, и пшеница нынче дружно взошла, – обронил лорд Уиндерброук, которому нравилось казаться сведущим в земледелии.

– Всего страннее, что здесь, в сердце сельской безыскусности, мы плотнее обыкновенного окружены лондонцами, – поспешил заметить Вивиан Дарнли.

– Мисс Арден, вы ведь помните о нашем пари? – уточнил лорд Уиндерброук. – Вы поставили на Мэй Квин.

– Мэй? Не иначе, она со мной в родстве, – выдала леди Мэй, и каждый снисходительно улыбнулся на ее остро́ту.

– Ха-ха! Я об этом не подумал; наверняка на нее большинство поставило, – сказал лорд Уиндерброук. – Надеюсь, я не слишком ошибся, мисс Арден, когда поставил против такого… такого благодатного имени.

– Не ждите, что я расторгну пари. Мне сказали, что у меня все шансы выиграть – не так ли, мистер Дарнли? – пропела Элис.

– Да, все говорит в пользу Мэй Квин, и вы могли бы успешно хеджировать.

– Полагаю, мисс Арден, вам невдомек, что такое «хеджировать»; леди не всегда понимают этот наш ипподромный сленг, – произнес лорд Уиндерброук с расстановкой, надеясь окоротить молодого выскочку, на которого мисс Арден как-то уж слишком благосклонно смотрела. – Говоря о хеджировании[66], джентльмены имеют в виду… – И он объяснил значение слова.