Джозеф Шеридан – Шах и мат (страница 40)

– О! Что ж, я это давно подозревал. Я даже поделился своими предположениями с Ричардом Арденом – уж не помню, как и почему об этом зашла речь, – да только он сказал «нет».

– Ну а я говорю «да», – усмехнулась мисс Мобрей. – И мы скоро увидим, кто прав.

– Прошу вас помнить, что я лишь передаю слова Ричарда Ардена. Сам я разделяю ваше мнение, а по его заверению, никакой симпатии нет, и вообще, мистер Дарнли не может жениться по недостатку средств.

– Если Элис Арден нравом похожа на меня, – заговорила мисс Мобрей, – она должна признавать лишь две причины для замужества – любовь и тщеславие.

– Рад слышать, что любовь вы ставите на первое место, – улыбнулся мистер Лонгклюз.

– Единственно потому, что для упрямой девицы любовь всегда на первом месте. А сама я имела в виду, что социальное превосходство – то есть положение в обществе, причем истинное, а не показное, – вкупе с богатством и авторитетом, всегда подразумевает власть и стоит того, чтобы очень многим пожертвовать. Мой здравый смысл причисляет к жертвам даже любовь. Однако именно эту жертву не готовы принести люди пылкие и порывистые; я и сама не принесла бы ее, выпади мне такое испытание. Впрочем, едва ли я когда-нибудь сделаю подобную глупость – позволю себе скатиться до безумия, ибо к кому, если не к безумцу, можно приравнять влюбленного? Таких людей жаль, но в то же время они вызывают презрение. Однако, судя по тому, что я наблюдаю, противостоять любви, этой иллюзии, труднее, чем бороться с тщеславием. И все же я недостаточно знаю Элис. Возможно, если бы я чуть больше узнала о ее брате, мои предположения имели бы более прочную основу, ибо члены одной семьи обычно сходны нравом. Что вы думаете о Ричарде Ардене?

– Он очень приятный человек, неправда ли? Что до остального, я так скажу: характер мужчины проявляется только в критических обстоятельствах, а пока таковые не наступили, судить нет смысла.

– А душа у него чувствительная?

– Его сестра, похоже, не чает в нем этой самой души; но юные барышни столь ангельски кротки, что по своей воле не замечают дурного, а эгоизм почитают мужской добродетелью.

– Но ведь вы в дружбе с Ричардом Арденом – вы должны знать, какова его натура.

При других обстоятельствах дерзкий допрос, учиненный мисс Мобрей, позабавил бы мистера Лонгклюза, но в его теперешнем состоянии духа и отношений с Арденами все было иначе.

– Не просите деталей – они только введут вас в заблуждение. Я не могу ни за кого отвечать, в том числе и за себя самого. И потом, ваша теория едва ли верна. По-моему, нрав брата нисколько не помогает постичь нрав сестры – ну разве что свет прольется по чистой случайности. Надеюсь – то есть полагаю, – что в смысле душевных качеств мисс Арден стоит неизмеримо выше, чем ее брат. Не ваши ли это друзья, мисс Мобрей?

– Да, это они. Я вам очень благодарна, мистер Лонгклюз! Кажется, сэр Артур и леди Тремвей собрались уезжать.

Мистер Лонгклюз, передав мисс Мобрей с рук на руки, тоже покинул сень векового каштана. Он вступил в уединенную аллею, дошагал до пруда, по глади которого скользила пара величавых лебедей, и уселся на берегу. Хмурый, бледнее обыкновенного, он глядел на воду, а каблуком с методичной яростью долбил газон, так что кусочки дерна летели в пруд.

«Ну вот все и открылось. Ричард Арден водил меня за нос. Странно, что я удивлен. Я по-прежнему считаю, что девушка никоим образом не причастна к его интригам. Арден обманул и собственную сестру. Я взывал к ее милосердию; теперь буду взывать к чувству справедливости. Что до Ардена (о, сколь схожи люди с хищниками!), он должен снова стать моим вассалом – и он им станет. В конце концов, ему невыгодно терять мое расположение, и поэтому он будет действовать под диктовку своего эгоизма. Смелее! Проблема разрешимая. Жесток ли я? О нет! Нет, я не жесток – я только чрезвычайно справедлив. Я бы не подвесил мышь за хвост, дабы она издохла с голоду, в наказание за съеденный сыр, как делают во Франции; но каково мнение правосудия насчет крысы, которой вздумалось грызть мое сердце? Элис, прекрасная Элис, у тебя будут все шансы; я испытаю тебя, прежде чем вырвать из сердца – вырвать навеки! Тщеславие! Этой расчетливой девице, этой мисс Мобрей, не понять тебя, Элис. Ты не тщеславна – в том смысле, какой мисс Мобрей придает этому слову. Корысть чужда твоей натуре. Ну а Вивиан Дарнли? С ним серьезно? Едва ли. Я наблюдал тогда, в Мортлейке, за обоими. Какая там любовь! Элис внимала моим словам и моему пению; когда я был рядом, Вивиан Дарнли умалялся до ничтожества.

Завтра они собираются на скачки. Странно обошлась со мной леди Мэй, учитывая, что едва не позаимствовала мой экипаж. Она могла бы придумать какое-никакое объяснение. Но я ее не виню. Она добрая душа; ей даже простительно не догадываться, что у меня разладилось с Арденами. Уже само ее приглашение, само вчерашнее напоминание о приеме показывают, что сторону Арденов в размолвке она не держит. Ничего; времени достаточно, я узнаю подробности. Завтра вся компания едет на ипподром. Очень хорошо; я тоже поеду. Все еще можно уладить. Разве я когда проигрывал? Разве когда отказывался от желаемого? Небеса беру в свидетели: так или иначе, а я добьюсь своего!»

Долговязый мистер Лонгклюз встал, огляделся и, по-прежнему погруженный в размышления, твердым шагом направился к дому.

Глава XXXII. Под сенью лип

На описываемом приеме, сколь это ни удивительно, присутствовала тетушка лорда Уиндерброука. Затрудняюсь назвать возраст этой леди, равно как и объяснить, почему ее почтенная родня позволяет ей появляться в подобных местах, полных опасностей. К примеру, пожилая леди может задохнуться в давке у дверей; кубарем скатиться с лестницы, сбитая влюбленной парочкой, которая спешит в уединенный уголок; подставить под удар крокетного молотка свою досужую седую голову, мельтеша поблизости от воротец.

Впрочем, с причудами следует мириться, ибо тетушка владеет столовым серебром и драгоценными украшениями, а также имеет три тысячи годового дохода – и все это может завещать; вот лорд Уиндерброук, будучи человеком дальновидным, и не ропщет. Деньги ему не помешают, не лишними будут и драгоценности, а с фамильного сервиза, по его разумению, порядочный дом как раз и начинается. Снисходительный лорд Уиндерброук не против даже, чтобы старушка протянула еще несколько лет на этом свете, ведь наличие живой тетки молодит куда эффективнее, чем наличие цветка в петлице. При всем при том порой тетка создавала проблемы, а в данном случае проявила невоздержанность относительно фруктов и прочих лакомств, так что лакей, проскользнув в музыкальный салон и весь подавшись к лорду Уиндерброуку, зашептал ему на ухо:

– Милорд, леди Уизерспунз изволят испытывать недомогание. Ее милость уже сели в экипаж и желают, чтобы милорд следовали за ними до дому, с вашего позволения, милорд.

– О! Скажи ее милости, что я очень сожалею и спешу к ее милости. Как это некстати! – продолжал лорд Уиндерброук, обращая к Элис физиономию, полную скорби. – Едва я увидел блюдо с этими злополучными вишнями, я понял, что воспоследует; и вот я вынужден покинуть сей оазис. И хотя, без сомнения, тетушке скоро полегчает, сколь это… – «…мерзостно», – подумал лорд Уиндерброук, но вслух произнес другое слово, – печально! К кому прикажете проводить вас, мисс Арден?

– Я приехала с братом. Здесь поблизости мой кузен, мистер Дарнли; он знает, где найти Ричарда.

– Он на крокетной площадке, возле мостика. Я провожу вас, если позволите, – живо вызвался Вивиан Дарнли.

– Лорд Уиндерброук, я не хочу быть причиной вашей задержки. Теперь я легко найду брата. Очень надеюсь, что леди Уизерспунз скоро поправится!

– Ее всегда быстро отпускает; однако я должен покинуть вас, чем весьма опечален. Все потому, что бедная старушка не привыкла даже к малейшим ограничениям. Будучи моей теткой, она имеет право распоряжаться мной, но… но… в целом это невыразимо досадно!

Лорд Уиндерброук удалился с неохотой, которая была подмечена наблюдательным мистером Вивианом Дарнли. Он предложил руку мисс Арден, и касание ее изящной ручки вынудило его сердце забиться сильнее. Многие гости разъезжались, и на лестнице образовалось нечто вроде затора, каковому препятствию Вивиан Дарнли был только рад. Они с Элис Арден сошли со ступеней вместе – и молча; и вот они одни, и он ведет ее по стриженой травке в липовую аллею, которая как раз и упирается в мостик.

– Элис, – начал Вивиан, – мисс Арден, что я такого сделал? Почему вы переменились ко мне?

– Переменилась! Не думаю, что я переменилась. Да и что бы могло вызвать перемену? – отвечала Элис небрежно, а впрочем, почти шепотом и глядя строго на цветы.

– Нехорошо, Элис, повторять мой вопрос – вы ведь только повторяли, вы не дали мне ответа. Я слишком к вам привязан, чтобы отмахиваться от меня пустыми словами. Вы переменились, притом без причины; или нет, следовало сказать «не без причины». Сейчас иные обстоятельства; вы вращаетесь в свете, имеете поклонников. У ваших ног богатство и титул, мистер Лонгклюз со своими миллионами и лорд Уиндерброук со своим коронетом[62].

– И кто же это сказал вам, будто эти джентльмены у моих ног? – воскликнула Элис. Ее прекрасные глаза сверкнули, напомнив мистеру Дарнли об очаровательных вспышках детского гнева, имевших место много лет назад. – Если я переменилась – возможно, так и есть, – то уже сами ваши речи перемену и объясняют. Вы ставите мне в вину каприз; но винил ли кто вас самого в дерзости?