Джозеф Шеридан – Шах и мат (страница 38)

– Восхитительный дом! – восклицает миссис Фрумпли. – И погода словно по заказу! Мы с Арабеллой как раз говорили по пути сюда, что вы, леди Мэй, имеете связи в небесной канцелярии, хи-хи-хи! Верно, Арабелла? Это прелестно!

Леди Мэй вежливо засмеялась.

– Не желаете ли выпить по чашечке чаю? Мистер, – она хотела отправить с дамами мистера Лонгклюза, но он куда-то исчез, – мистер Дарнли!

Молодой джентльмен и мать с дочерью были представлены друг другу, и Вивиан Дарнли, об руку с миссис Фрумпли, сопровождаемый мисс Фрумпли, двинулся к павильону, где принес жеманной леди чай, и фрукты, и печенье «дамские пальчики», и сливовый пирог, в качестве награды выслушав оригинальную шутку про связи в небесной канцелярии.

Тем временем мистер Лонгклюз прошел в дверь, указанную леди Мэй, и остановился на небольшой террасе, которая глядела на очаровательный цветник. Клумбы были устроены таким образом, что казались мистеру Лонгклюзу, облокотившемуся о балюстраду, пышным узорчатым ковром, сотканным из пунцовых, голубых и желтых нитей. Ковер этот был расстелен на зеленой лужайке; восхитительные оттенки дамских нарядов соперничали с соцветиями вербены, и в целом получалась картина яркая и радостная.

Мужчин при дамах, как всегда, было недостаточно, и это облегчило задачу мистеру Лонгклюзу. Он высматривал среди гуляющих Ричарда Ардена, надеясь, что и Элис будет где-то поблизости. Однако он не видел ни того, ни другую. Печальный и одинокий в оживленной толпе, мистер Лонгклюз прошел террасу насквозь, спустился по ступеням, направился к парадному крыльцу. То и дело ему попадались знакомые; он улыбался и раскланивался, чтобы снова затеряться в море чужих лиц и голосов этой Ярмарки Тщеславия.

И вот он у дверей залы; он поднимается по ступеням. Уже оказавшись наверху, он внезапно обнаруживает, что всего четырьмя футами отделен от Ричарда Ардена. Лонгклюз смотрит на него ровно так же, как мог бы смотреть на резной пилястр сбоку от двери; никто не догадался бы по этому неподвижному, но равнодушному взгляду, что он и Ричард Арден когда-то водили знакомство. Младший из двух джентльменов не выдерживает: в том, как напряжено его лицо, как выдвинулся вперед подбородок, чувствуется высокомерие, впрочем отдающее мелодрамой и менее впечатляющее, чем полная безучастность во взгляде старшего джентльмена.

Мистер Лонгклюз невозмутимо повел глазами по сторонам. Он искал мисс Арден – ее нигде не было. Он вернулся в залу, а Ричард Арден не без неловкости возобновил разговор, который при появлении Лонгклюза как-то сам собой угас.

К этому времени леди Мэй поприветсвовала всех своих в меру пунктуальных гостей и смогла выдохнуть; мистер Лонгклюз нашел ее в зале.

– Видели вы мистера Ардена? – спросила леди Мэй.

– Да, он у дверей, на крыльце.

– Вас не затруднит передать ему, что я жду его на пару слов?

– Буду счастлив, – отвечал Лонгклюз, не представляя, как выполнить это неудобное поручение.

– Благодарю вас. Нет, погодите, – вот леди Хаммингтон, которая так хотела с вами познакомиться. К мистеру Ардену я отправлю кого-нибудь другого. А вы ступайте со мной. Леди Хаммингтон, позвольте рекомендовать вам моего друга мистера Лонгклюза.

Итак, мистер Лонгклюз был представлен леди Хаммингтон, худощавой особе с досадно глубокими познаниями в археологии, а также других омертвелых и малопонятных дисциплинах. Мистеру Лонгклюзу показалось, что он «схвачен» исполином, по выражению Джо Уиллетта[55]. Простодушная леди Мэй, не ведая, какую жестокость совершает, расписала перед леди Хаммингтон достоинства и эрудицию мистера Лонгклюза, и ему теперь, чтобы не ударить в грязь лицом, приходилось напрягать и внимание, и память. Когда леди Хаммингтон выпила чаю и подкрепилась; когда мистер Лонгклюз, в доброте своей, «восполнил всякую нужду ее»[56], и леди Хаммингтон, подобно «старику» из «Песни последнего менестреля»[57], была «удовлетворена», прозвучало ее предложение посетить музыкальный салон. Она слышала, что нынче играет некий искусный органист, причем выводит разом три отдельные мелодии, кои, будучи сочинены на особых принципах (леди Хаммингтон не преминула живо и доходчиво объяснить суть этих принципов), дивно гармонируют друг с другом.

И они пошли: ученая дама направляла, мистер Лонгклюз прокладывал путь.

Глава ХХХ. Как он увидел ее

Мистер Лонгклюз, до сих пор сосредоточенный, стал несколько рассеян – его взор находился в бесплодных поисках. Помня, что с парковых приемов гости уезжают, когда им заблагорассудится, и что отдельные из этих пташек в нарядном оперении, которые так мило порхают и щебечут, украшая собой пейзаж, склонны сняться с места, едва присев, мистер Лонгклюз начал бояться, что Элис Арден здесь просто уже нет.

«Так я и знал! – думал он с горечью. – Если она уехала, когда теперь получу я шанс увидеть ее?»

Сведения научного характера, которые выдавала леди Хаммингтон, не доходили до сознания сего «пылкого пилигрима»[58], занятого собственными горестными размышлениями. На подступах к музыкальному салону по причине небольшого столпотворения лицо леди Хаммингтон оказалось у самого уха мистера Лонгклюза, и он, вздрогнув от неожиданности, услышал:

– Относительная частота вибраций определяется путем простых арифметических действий. Уверена, вы не станете отвергать эту теорию.

– Я полностью согласен с вами, леди Хаммингтон, – вымучил рассеянный влюбленный.

Надобно сказать, что музыкальный салон в Рэли-Корт невелик по размерам; поэтому мистер Лонгклюз, об руку с леди Хаммингтон войдя в это помещение, сразу увидел довольно близко от себя мисс Арден. Она стояла у окна и беседовала с джентльменом почтенных лет, мистеру Лонгклюзу незнакомым; джентльмен этот, казалось, был крайне увлечен беседой. Мистер Лонгклюз не сомневался, что мисс Арден видела его – она отвернулась самую малость поспешнее, чтобы считать жест естественным; она стала глядеть в окно со вниманием самую малость преувеличенным; наконец, ее щечки самую малость порозовели. Острая боль пронзила грудь мистера Лонгклюза. Элис делает вид, что не замечает его, но это не все: по ее прелестному лицу ясно, что ей тоже не по себе.

Леди Хаммингтон говорила без умолку, но для мистера Лонгклюза самый воздух сделался ледяным. Сердце его трепыхалось; этот человек, поживший на свете и много повидавший, чувствовал, как в глазах закипают слезы. Внутренняя борьба длилась несколько мгновений; мистер Лонгклюз взял себя в руки. Леди Хаммингтон пожелала пройти к фортепьяно и фисгармонии, на которой органист являл свое искусство, сплетая воедино три мелодии. Он как раз собирался откланяться, будучи ангажирован в другом доме. Однако, чтобы услужить леди Хаммингтон, которая слыхала, что нечто подобное умеет делать и Тальберг[59], он уселся за фортепьяно и исполнил весьма сложную пьесу одними только большими пальцами. Сорвав аплодисменты, искусник наконец удалился, а леди Хаммингтон произнесла:

– Говорят, что вы, мистер Лонгклюз, прекрасный музыкант.

– Скорее посредственный любитель, леди Хаммингтон.

– Леди Мэй Пенроуз иного мнения.

– Леди Мэй Пенроуз едва ли может судить – она слишком добра.

Обмениваясь репликами с леди Хаммингтон, мистер Лонгклюз отслеживал каждое движение Элис Арден. Казалось, она твердо решила держаться раз избранной линии поведения. Однако мистер Лонгклюз видел странное блаженство уже в том, чтобы находиться с ней в одной комнате. Возможно, мисс Арден заметила, что он здесь по желанию своей спутницы, и теперь рассуждает так: главный магнит – органист – ушел, значит, и эта пара не задержится?

– Мне бы очень хотелось услышать, как вы поете, мистер Лонгклюз, – не унималась леди Хаммингтон. – Вы ведь, кажется, бывали на Востоке? Как насчет песен Индостана – вы их знаете? Я читала, что отдельные из них суть тезисы философии браминов.

– Воображаю, как они скучны и тягучи, – усмехнулся мистер Лонгклюз. – Что до самой философии, в песню ее не уместить. Однако дело не в этом, а в легкой простуде, которую я подхватил; мне бы не хотелось, чтобы первое впечатление о моих талантах было дурно.

– Наверняка есть вещицы попроще, где не требуется демонстрировать широкий голосовой диапазон. К примеру, старинные английские песни; они просто прелесть, и как хорошо, что сейчас их выпускают целыми сборниками. Я говорю о песнях Шекспировской эпохи, о таких авторах, как Бен Джонсон, Фрэнсис Бомонт, Джон Флетчер, Филипп Мэссинджер. Среди их произведений есть настоящие перлы!

– О да, я буду рад исполнить одну из старинных песен, – с внезапным рвением, забыв о простуде, воскликнул мистер Лонгклюз, сел за фортепьяно и немедленно взял два-три яростных аккорда.

Я уверен, что большинству читателей знакома эта прелестная старинная песня эпохи Якова Первого[60], названная по своей первой строчке «Я был от девицы одной без ума». Именно эту песню выбрал мистер Лонгклюз.

Кажется, никогда его исполнение не было столь хорошо. Мистер Лонгклюз с истинно драматическим пылом переходил от восторга к презрению, от нежности к ненависти. Видимо, на силе и глубине голоса сказалось эмоциональное состояние. Мистер Лонгклюз не скрывал страсти и по своей воле расшевеливал чувства слушателей. Одну строфу он опустил, и получилось вот что: