Джозеф Шеридан – Шах и мат (страница 36)

О женщины! Это ли не ваш триумф? О Любовь! Как умеешь ты выставить идиотами нас, жалких умников мужеского пола! Вот что в итоге вышло из-под Лонгклюзова пера. Боюсь, более удачные варианты он изорвал в клочья.

«Дорогая мисс Арден!

Я надеялся, что мое глубочайшее раскаяние искупит минутную вольность – я разумею сделанное в самых почтительных выражениях признание в чувствах, кои мне не достало сил подавить и кои около года хранились, сокрытые в груди моей. Я уверен, мисс Арден, что вы не способны на неоправданную жестокость. Разве я не поклялся, что ни единым словом в вашем присутствии не вызову воспоминаний о своем роковом безумном поступке? Могу ли я сомневаться, что вы все забудете, что не отлучите меня от вашего общества, ибо такой приговор обрек бы меня на муки? Я никогда не позволю себе ни единого слова из тех, которые не дерзнул бы произнести человек, едва-едва знакомый вам, удостоенный этого счастия – говорить с вами. Вы не раскаетесь в своей снисходительности. Я не устану благословлять вас за нее; к какому бы решению вы ни пришли, я приму его как священный закон. Я буду вечно склоняться в благоговении к руке, которая пощадит меня – или покарает. Оставьте мне эту единственную меланхолическую надежду; если вы не ответите на письмо вашего несчастного данника, позвольте ему счесть это уступкою его мольбе. Могу ли я истолковать ваше молчание как знак забвения? Вы не запрещаете это?

Имею честь выразить вам, дорогая мисс Арден, глубокое раскаяние и глубокое почтение; не теряю надежды на ваше милосердие и остаюсь, самый несчастный и снедаемый тревогой человек в Англии,

Мистер Лонгклюз запечатал письмо, написал адрес. Он хотел тотчас же отправить на почтамт лакея, но его удержал приступ нехарактерной застенчивости. Незачем впутывать слуг, а то еще начнут строить догадки. Мысль показалась невыносимой, и мистер Лонгклюз собственноручно опустил письмо в почтовый ящик. Словно позаимствованное из старинного романа, письмо отдавало театральностью, даже преувеличенностью чувств; но никогда еще не был человек столь отчаянно искренен, как мистер Лонгклюз в своем послании к мисс Арден.

Вечер не принес желанного ответа. Считать ли отсутствие новостей хорошей новостью, гадал мистер Лонгклюз, или утром будет получено испепеляющее послание от Ричарда Ардена? Пришло утро – и снова никаких известий. Мистер Лонгклюз не знал, что и думать.

Днем на Гросновер-сквер он почти столкнулся с Ричардом Арденом. Однако тот упорно отворачивался вправо; прошел, не поприветствовав мистера Лонгклюза.

Это был тщательно выверенный ход. У мистера Лонгклюза заложило уши, словно ему дали оплеуху. Значит, в Мортлейке все насчет него решено!

В первое мгновение Лонгклюза обуяла ярость; затем ее сменила тревога. Да ведь это оскорбительно – как смел Ричард Арден рушить его с Элис отношения? С другой стороны, разве сам мистер Лонгклюз не был умышленно дерзок с Арденом? Что ж он теперь удивляется? Они не объяснились, не пожали друг другу руки – о каком возобновлении дружбы может идти речь? Однако сейчас Лонгклюза полностью поглощал страх перед отчужденностью Элис. В нем уже зародились догадки. Совсем скоро, думал он, все может проясниться.

Он шагал домой, повторяя про себя: «Нет, письма я там не найду; надо быть идиотом, чтобы рассчитывать на него». И тем не менее шаги мистера Лонгклюза все ускорялись в надежде, и получение письма уже не казалось невозможным. Писем было несколько – и ни одного из Мортлейка. Его послание к Элис оставалось без ответа. Сбитый с толку, терзаемый предчувствиями, мистер Лонгклюз томился и страдал.

А Ричард Арден тем же вечером, небрежно опершись о каминную полку в гостиной, в ожидании ужина рассказывал сестре о мистере Лонгклюзе. Они были одни; еще не приехали гости, в их числе лорд Уиндерброук, перед авансами коего, как известно читателю, ослабли в глазах Ричарда Ардена позиции мистера Лонгклюза, а сам он стал досадной помехой.

«Легче разорвать с ним, чем объяснить причины, – рассуждал Ричард Арден. – Измышлять поводы для своих поступков – скука смертная. Удачно вышло, что он сам мне помог своей вульгарной дерзостью».

Разговор длился уже некоторое время; Элис по большей части слушала. Откуда ее симпатия к мистеру Лонгклюзу? Ну как же – ведь он так мил, он постоянно тешит ее тщеславие, он страстно в нее влюблен. Все, кроме этого последнего обстоятельства, очень нравилось Элис; но влюбленность? Она ни с чем не сообразна; она нелепа. Как знать, что могло бы родиться из этой малой искры, которую мы именуем интересом, капризом, склонностью, не задуй ее преждевременный вихрь? Впрочем, я лично сомневаюсь, что дело имело шансы перейти в разряд сердечных – ибо тут было препятствие. Интерес – это одно, а страсть – совсем другое. Размолвки случаются сплошь и рядом; каждая парочка может поссориться. А вот любовь, раз поселившуюся в сердце, одним махом не вырвешь; немало нужно времени и усилий, чтобы искоренить ее.

Элис было досадно терять мистера Лонгклюза вот так – навеки. Возможно, его письмо, на которое он столь уповал, отрезало пути к прежним отношениям. Элис казалось, что она теперь вроде соучастницы; тайну, которую навязал ей мистер Лонгклюз своим посланием, нельзя было хранить, не вступив с ним в молчаливый сговор.

Элис решилась все рассказать брату. Письмо (считая его не своей собственностью, а документом, просто ей доверенным) она спрятала в нарядную шкатулку из позолоченной бронзы; теперь эта шкатулка стояла на каминной полке. Элис намеревалась показать письмо Ричарду, поведать о сцене у калитки. Но Ричард с непонятной неприязнью вдруг заговорил о мистере Лонгклюзе, чем поколебал решимость сестры. Ей стало казаться, что теперь любой мелочи будет достаточно, чтобы вспыхнула жестокая ссора. Женское чутье удерживало Элис: она молча внимала Ричарду, который, локтем касаясь позолоченной шкатулки, поносил автора тайного письма.

Элис сделалось не по себе, когда, в ходе сумбурной речи, пальцы Ричарда легли на рельефные пальчики, украшавшие шкатулку. Мисс Арден знала, что дуэли, порицаемые в Англии, весьма распространены на континенте, а мистер Лонгклюз по складу мыслей скорее житель Континента, чем англичанин. Пальцы брата сейчас слишком приблизились к письму – а разве не содержится в нем тот самый опасный элемент, которого только и недостает для взрыва?

– Он обсуждал нас со своими сомнительными приятелями – а среди них есть и ростовщики, и кое-кто похуже; и он употреблял выражения самые вызывающие, – произнес Ричард Арден.

– Неужели? – воскликнула Элис. Ее большие глаза округлились от изумления.

– Да; я передаю тебе то, что слышал сам. Тебе следует знать, милая Элис, что меня недавно постигла нужда в деньгах; когда такое случается, джентльмен обычно прибегает к займу. Вот и я посетил одного ростовщика – их еще называют гарпиями; а гарпия воистину познается в беде. Для начала этот еврей обчистил меня до нитки своими процентами, а потом стал навязываться в приятели и сказал между прочим, что он в доверительных отношениях с мистером Лонгклюзом, после чего пожелал мне много радости. «Отчего же выйдет радость?» – спросил я, ибо он ведь только что обошелся со мной весьма жестко. «Ну как же – прекрасный шанс!» – воскликнул он; только у него прозвучало шепеляво: «санс». Еще и ухмыльнулся этак плотоядно. Я решил, что он имеет в виду скачки и мою удачную ставку, но оказалось другое. Он говорил о наших шансах поймать в сети мистера Лонгклюза – то есть выдать тебя за него замуж. Услыхав это, я едва не прибил негодяя-ростовщика, но вовремя опомнился, ведь с тем, кто выдает тебе чек на триста фунтов, следует обращаться учтиво. Поэтому я лишь спросил, кто уполномочил его на подобные поздравления. И что ты думаешь? Не кто иной, как мистер Лонгклюз! Похоже, он наговорил еще много чудовищных вещей. Если коротко, он утверждает, что мы с тобой, будучи бедны, сговорились завлечь его и женить на тебе. Насчет этого сомнений нет; Лонгклюз не стеснялся, и слушатель у него был далеко не единственный. По-моему, невозможно представить себе ничего более вульгарного, наглого и гнусного.

Щечки Элис вспыхнули в праведном негодовании. Ричард Арден не без удовлетворения отметил, что гневом сверкают и ее темно-серые глаза. Отлично! Навет возымел действие.

– Мне попался и человек, который знает о Лонгклюзе больше, чем все, кого я встречал до сих пор, – продолжал Ричард Арден. – Есть подозрение, что, живя в Берлине, Лонгклюз в сговоре с какими-то мошенниками обманул путешествующих Дакра и Уилмота. Правда, его не взяли с поличным, но известно, что он обеспечил этим джентльменам деньги для ставок и получил львиную долю выигрыша. Ах, какой смысл повторять подобные слухи, ведь доказательств почти нет! Одно ясно: Лонгклюз – опасный тип, и в судах у него все схвачено.

– О Дик, если это правда, мы сделали огромную ошибку. Знаю, мир жесток; но все-таки мне и не снилось, что мистер Лонгклюз способен на подобные низости. Он всегда держал себя как джентльмен, был учтив; я хочу сказать, он совсем не подходит под эти ужасные характеристики. Кажется, я никогда не слышала ничего столь же вопиющего! Вивиан Дарнли сказал мне, что мистер Лонгклюз – дуэлянт и чуть что лезет в драку, и вообще с ним лучше не связываться, особенно за пределами Англии. Но Вивиану это известно из третьих рук. А то, что сообщил ты, Дик, настолько ужаснее, настолько гнуснее… Нет, это просто за гранью приемлемости!