Джозеф Шеридан – Шах и мат (страница 34)

Наряду с приязнью и влюбленностью существует еще и женский каприз. Истинное поклонение, пусть даже тщательно замаскированное (а именно таково было поклонение мистера Лонгклюза) не останется незамеченным смышленой девицей. Не собираясь вознаграждать обожателя, девица не захочет и лишиться обожания. Ибо к досаде, которую испытывает благородная леди, вынужденная отвергнуть настоящую любовь, обречь преданного слугу на одинокие страдания, примешивается нечто похожее на жалость с толикой благодарности. Укольчик такого сорта, видимо, почувствовала Элис, потому и восстала, когда брат приговорил мистера Лонгклюза к изгнанию.

Вечерний свет скользил по листьям плюща на замшелой стене, придавал глянца кронам плодовых деревьев, где еще не закончилась птичья вечерня. Элис шла обратно к дому широкой аллеей, вся во власти предзакатной светлой печали; но едва она достигла каменной арки, густо увитой розами, как открылась калитка, и перед Элис возник, словно материализовавшись из тени проема, мистер Лонгклюз.

Мисс Арден, чьи мысли – так уж совпало – были заняты как раз мистером Лонгклюзом, резко остановилась, и ее прелестное личико явило эмоцию, весьма близкую к смущению.

– Меня так внезапно позвали к сэру Реджинальду, что я с вами толком не попрощался. От вашего батюшки я поспешил обратно в гостиную, но лакей сказал мне, что вы, скорее всего, вышли в сад. Не раздумывая – боюсь, мои действия столь импульсивны, что в ваших глазах я выгляжу дерзким, – я позволил себе искать вас здесь. Что за прекрасный вечер, мисс Арден! А какое освещение! Вы, с вашим даром художницы, с вашим глубоким пониманием поэзии оттенков, должно быть, наслаждаетесь прогулкой в этом саду, атмосферой схожем с монастырскими садами; в саду, осиянном столь дивно.

Вот так тирада! Не был ли смущен и сам мистер Лонгклюз, если разразился подобными славословиями?

– Это старинный сад; увы, хлопоты по его содержанию окупаются слабо. А все-таки мне он милее, чем регулярные сады в нашем йоркширском поместье со всей их вычурной пышностью.

Войдя в калитку, Элис подала руку мистеру Лонгклюзу, ожидая, что он ее пожмет и откланяется – давно пора было ему «на запад направить крыла» (дом мистера Лонгклюза, как мы знаем, находился в Вест-Энде). Однако он последовал за Элис; калитка закрылась, вечерний бриз остался гулять во фруктовом саду. Над головой мисс Арден буйствовали плетистые розы, а мистер Лонгклюз оказался как бы в раме из куда более грубого материала, ибо калитка помещалась между каннелированных колонн, под каменной аркой.

Глава XXVII. Обмен резкостями

– Боюсь, я вызвал недовольство вашего брата, – заговорил мистер Лонгклюз. – По-моему, нынче он держался со мной несколько натянуто. Если я неумышленно обидел его, я очень, очень сожалею!

Он замолчал. С деланной улыбкой мисс Арден возразила:

– Ах, мистер Лонгклюз, неужели вы не знаете, что всякому случается быть не в духе и сердиться на весь мир? Вам просто показалось; вы это себе надумали.

«Ложь!» – шепнула совесть прямо в прелестное маленькое ушко, и мисс Арден, не переставая улыбаться, залилась румянцем.

Вновь она приподняла руку, ожидая, что мистер Лонгклюз станет прощаться. Но для прощания Элис Арден была слишком прекрасна. Мистер Лонгклюз просто не сумел отказать себе в лишней минутке наедине с нею.

– С того дня, как я впервые увидел вас, мисс Арден, прошел уже целый год, – произнес он.

– Неужели? Да, верно.

– Это случилось в доме леди Мэй. Я помню каждую подробность; помню отчетливо и никогда не забуду ни единого обстоятельства, связанного с нашим знакомством. Вы улыбаетесь, мисс Арден; для вас это, пожалуй, был пустячный эпизод. Но для меня он исполнен огромного значения.

Мисс Арден вспыхнула, затем побледнела. Она была смущена не на шутку. Она даже собиралась сама первой попрощаться и уйти. Признался же мистер Лонгклюз в своей импульсивности; сам сказал, что он опрометчив и порывист…

А он между тем простер к ней руку в безмолвной мольбе.

– О мисс Арден, прошу вас! Только одно слово; я должен его произнести. С тех самых пор – с того самого часа – мною безраздельно владеет единственная мысль; я с пылом язычника поклоняюсь единственному восхитительному образу, и нет такой жертвы, которую я не принес бы вам, и нет такого преступления, на которое я не пошел бы ради вас. Я весь ваш; все мое имущество, вся моя будущая жизнь, каждая мысль, эмоция, мечта – все принадлежит вам. Нет, молчите, дайте мне вымолвить несколько слов, диктуемых отчаянием, – быть может, они пробудят в вас жалость. Никогда прежде – а судьба припасла мне довольно злоключений, страданий и опасностей – я не встречал создания, которое настолько тронуло бы мою душу. Я уже и не верил, что мое ожесточившееся сердце способно любить. Но вот я стою перед вами, потрясенный собственным признанием, и слово, что трепещет на ваших устах, сулит мне гибель более жестокую, чем могло бы сулить направленное на меня пушечное жерло. Я вижу: я поторопился! Я читаю это в вашем лице. О небеса! Я догадываюсь, что вы мне ответите.

Кисти его рук сомкнулись как бы в отчаянной мольбе. Бриз все-таки проник из пределов сада: он колыхал розы, и сухие лепестки, осыпаясь дождем, мягко ложились к ногам мистера Лонгклюза.

– Нет, не отвечайте: ваше молчание священно. Я не мог ошибиться; заклинаю вас, не говорите ни слова! Вычеркните из памяти сказанное мной. Предайте мои речи забвению – из сострадания ко мне; пусть в следующий раз мы встретимся так, словно и не было этого минутного, безумного откровения. Сжальтесь – забудьте и простите!

Он не стал ждать ответа – он исчез. Элис увидела, что калитка закрыта. Очередной порыв ветра прошелестел по розам; на дорожку в том месте, где стоял мистер Лонгклюз, опустилось еще несколько лепестков. Элис вздохнула; вздох был глубокий, как у того, кто очнулся от наваждения. Легкая дрожь сотрясала молодую леди. Никогда еще не случалось ей видеть столько страсти и безнадежности в лице человеческом! И притом все было так внезапно: чтобы поверить в реальность произошедшего, требовалось известное усилие. Пока мистер Лонгклюз объяснялся, Элис видела только его бледное напряженное лицо – и ничего более; слышала только речь, от которой в глубине ее души рождался трепет. Теперь Элис казалось, что цветы, деревья, стена и розы – словом, все – как бы проступает из тумана, а птицы, прерывавшие пение, сызнова заводят свои трели.

«Забудьте – и простите! Предайте мои речи забвению – из сострадания ко мне!.. Пусть в следующий раз мы встретимся так, словно ничего не было».

Странная эта мольба все еще звенела в ушах потрясенной девицы. Шок от полубезумного спонтанного признания в любви оказался слишком силен; кроме того, мистер Лонгклюз взывал к ее милосердию, и Элис, взволнованная донельзя, не могла решить не только, что ей следует делать, но и что ей прилично чувствовать. Мистер Лонгклюз рассердил ее – но и польстил ее тщеславию. Негодование и сострадание боролись в ее душе. По какому праву мистер Лонгклюз смущал ее опасными речами? По какому праву решил, что будет выслушан? Как посмел исторгнуть эту просьбу – чтобы она все забыла, чтобы в следующий раз они встретились, словно ничего и не было? Как дерзнул предпринять эту попытку – установить с ней, Элис Арден, особенные отношения – построенные на общей тайне, подразумевающие непозволительные вольности? Как ему только в голову пришло, что она согласится играть в эту игру, в правилах которой – обман?

Однако к этим сердитым мыслям примешивались воспоминания о преданности мистера Лонгклюза, ибо с первых дней знакомства в его интонациях Элис улавливала печальное поклонение, безнадежное обожание.

О каких бы пустяках ни говорил мистер Лонгклюз, обращаясь к Элис, интонациями он выражал почтительность, достойную императрицы в своем праве. Нет, если его речь и вышла из берегов, то виною не дерзкая, продиктованная недостатком уважения уверенность, что он будет выслушан до конца, но лишь избыточность страсти.

А мистер Лонгклюз между тем спешил в Лондон. Мысли его путались. Неужели он единственным выплеском уничтожил свои надежды?

По крайней мере одно соображение утешало его. Будучи склонным (и не без причины) к подозрительности, он имел теперь твердую уверенность, что Ричард Арден, неизвестно почему, против его ухаживаний за Элис. Мало того: Арден уже начал «обрабатывать» свою сестру, настраивать против него, Лонгклюза. Стало быть, он сделал правильный ход – признанием в любви упредил опасность. И теперь, если его вольность будет прощена и сцена у калитки старинного сада стерта из девичьей памяти, разве не возрастут шансы мистера Лонгклюза? Разве объяснение – пусть никогда не упоминаемое вслух – не придаст веса, огня и лиричности вещам вроде бы несущественным, разве не будет образ влюбленного неотступно стоять перед Элис, даже если сам влюбленный не подаст и виду, что сгорает от страсти? Разве не достаточно изучена мистером Лонгклюзом человеческая натура, чтобы он теперь не знал наверное: отношения, окутанные тайной, – это залог счастья?

«Я не просто так умолял ее сразу же забыть мои слова и не отвечать мне; такие мольбы окупаются сторицей. Теперь моя мольба займет ее мысли, я же при следующей встрече буду вести себя так, будто не случилось ничего, могущего изменить нашу легкомысленную дружбу. Жаль, я не знаю, что затевает Ричард Арден. Но недолго мне теряться в догадках. Я все выясню – и в самое ближайшее время».