Джозеф Шеридан – Шах и мат (страница 33)
Тотчас Ричард Арден по-своему, местами сгущая краски и полностью игнорируя соображения осмотрительности, начал «подготавливать» Элис к замужеству, полагая, что избрал наилучшую форму и действует согласно воле отца.
А вот и полный отчет о беседе сэра Реджинальда с сыном – поданный честно и без сокращений.
Ричард Арден приехал, потому что так приказал сэр Реджинальд. Без особого распоряжения он никогда не появлялся в Мортлейке, если там находился отец и если сам Ричард не имел гарантий, что сэр Реджинальд не прознает о его посещении. Немалое время его продержали в комнатушке, смежной с гардеробной сэра Реджинальда. Ричард слышал, как отец брюзгливо дает распоряжения Крозеру. Что-то упало и разбилось, и отцовский альт зазвучал резче. Ричард все ждал; развеивал тревогу, глядя в окно. Он терпеть не мог требовательных жалоб отца и понятия не имел, с какой целью его вызвали.
Дверь открылась, и вошел, прихрамывая, сэр Реджинальд. Его подагра дала рецидив, он опирался на трость. Иссохшее, пергаментное лицо имело сердитое выражение, в выпуклых глазах читался гнев. Сэр Реджинальд обернулся и тростью ткнул в дверь, чтобы закрыть ее, – все это он проделал, словно бы и не видя сына.
– Извольте сесть вот на этот стул, – распорядился он и, манипулируя тростью, словно шпагой, посредством двух тычков указал Ричарду место.
– Я вызвал вас сюда, сэр, исключительно ради вашей сестры, к которой вы, насколько я могу судить, еще питаете уважение и естественную привязанность, хотя прочие члены семьи давно лишены подобных чувств с вашей стороны.
Последовала пауза, очень тягостная для Ричарда Ардена. Он не знал, какой реакции ждет отец, сверля его свирепыми глазами, однако пролепетал:
– Безусловно, сэр.
– Не сомневаясь в вашей братской привязанности, я дал вам прочесть письмо лорда Уиндерброука. Завтра без четверти восемь он ужинает в Мортлейк-Холле. Прошу вас запомнить это. Вы меня слышите?
– Да, сэр, конечно, сэр.
– На этом ужине завтра будете и вы. Не стоит создавать впечатление, что мы – вы и я – совершенно разобщены. Вы знаете Уиндерброука – он не без странностей. Почему бы нам не явиться ему дружной семьей? Я не говорю:
– Отлично понял, сэр.
– С Уиндерброуком дело решенное. Подтверждения – здесь. – Сэр Реджинальд указал на письменный стол. – Повторю то, что говорил вам ранее: вам вменяется в обязанность проследить, чтобы сестра ваша не сглупила. Пока мне больше нечего вам сказать; разве только вы что-нибудь скажете?
Последняя часть фразы была произнесена резко и в то же время с нотками мольбы. Сэр Реджинальд словно бы не вовсе оставил надежду, что сын его коснется темы, столь болезненной для отцовского сердца.
– Нет, сэр, – отвечал Ричард, вставая.
– Нет; нет; так я и думал. Можете идти, сэр, если сказать вам нечего.
Об этом разговоре (истинной темы коего нельзя было упоминать даже единым словом) Ричард Арден и дал своей сестре отчет максимально туманный, однако не лишенный приятной насмешливости.
Глава XXVI. Сад в Мортлейке
Элис, улыбаясь, откинулась на спинку стула; она была очень довольна.
– Таким образом, мой отец, похоже, чуточку смягчился; а любая чуточка, даже самая малая, как известно, лучше, чем ничего, – резюмировал Ричард Арден.
– Я ужасно рада, Дик, что папа зовет тебя завтра на ужин; это добрый знак. Ты снова будешь с нами – как раньше.
– Ты, Элис, добрая душа и моя милая сестренка! Кстати, удачный пейзаж, – продолжал Ричард, рассматривая работу Элис. – Это что?
– Руины замка на северном берегу озера близ Голден-Фрайерз. Мистеру Лонгклюзу очень понравилось. Не знаешь, он приглашен на ужин?
– Нет… в смысле, не знаю. Надеюсь, что нет, – отрывисто произнес Ричард.
– Надеешься, что нет! Почему? Я думала, ты о нем высокого мнения.
– Я считал это знакомство подходящим для мужчины при условии, что подобный персонаж не имеет доступа в семью; но я тогда не знал всей правды. Леди Мэй говорить об этом не надо, а тебе я настоятельно рекомендую: порви с ним. О Лонгклюзе почти нет информации, зато немало слухов – и все не в его пользу.
– Неужели?
– Представь себе.
– Но ведь ты его так превозносил. Я ничего не понимаю!
– Я не знал и половины того, что о нем рассказывают. С тех пор я всякого наслушался.
– Но правда ли это?
– Неважно, правда или нет. Достаточно самого факта дурной славы, чтобы прекратить общаться с человеком. Мы ничем не обязаны мистеру Лонгклюзу; нет причин продолжать это сомнительное знакомство. Я постепенно и без скандала отделаюсь от него, и ты должна порвать с ним всякие связи, Элис.
– Я в недоумении, Ричард. И мне это будет очень тяжело! – с жаром заговорила Элис. – Всего несколько дней назад ты нахваливал мистера Лонгклюза, а сегодня очень расстроил меня тем, как держался с ним вот в этой самой комнате. Не знаю, понял ли он это; наверняка понял. А ты был холоден и отчужден – это так непохоже на твое прежнее обращение с мистером Лонгклюзом! Я даже подумала, что вы поссорились. По-моему, он вышел отсюда очень огорченный, и мне было жаль его, и, по-моему, все, что ты тут наговорил о нем, недостойно мужчины вообще и тебя в частности. Раньше ты высоко ценил и защищал от нападок мистера Лонгклюза. Он и впрямь чужой в Лондоне, и ему многие завидуют – разве это не твои слова? – и стараются опорочить его. А ты сам знаешь: нет ничего проще, чем за спиной говорить о человеке гадости. Когда у нас в прошлый раз речь зашла о мистере Лонгклюзе, ты утверждал, что не веришь ни единому дурному слову. Мистер Лонгклюз не имеет здесь близких, некому опровергнуть ложь о нем, и он даже, может быть, никогда не узнает, как именно оболган, – если принять все это во внимание, не кажется ли тебе, Ричард, что с нашей стороны будет трусостью и низостью отвергнуть мистера Лонгклюза?
– О, мисс Элис, что за превосходное выступление; у вас явные ораторские способности! Никогда еще вы при мне так не блистали красноречием, по крайней мере, в защиту одного из представителей моего пола.
– Дик, твоя насмешливость неуместна и бесполезна. Действительно, могут быть причины, по которым не следовало нам заводить знакомство с мистером Лонгклюзом, хотя наверняка я не знаю. Но этим причинам, если они и имелись, ты еще так недавно вовсе не придавал веса; не отпирайся, Дик! И вот теперь ты не придумал ничего лучшего, чем вовсе порвать с ним. У меня это не получится. Мистер Лонгклюз – частый гость леди Мэй; что ж, мне и к ней не ездить, лишь бы только больше с ним не встречаться? Подумай, в каком свете я себя тогда выставлю! Да ведь это и невозможно, разве нет?
– Давай оставим этот разговор, милая Элис; сейчас не время. Завтра я приду за час до ужина, и мы сможем спокойно все обсудить. Уверен, что склоню тебя на свою сторону. Заметь, речь не идет о том, чтобы обижать Лонгклюза. – Тут Ричард усмехнулся. – Я лишь сказал – и я на этом настаиваю, и приведу доказательства, – что это знакомство для нас нежелательно. По наивности мы впустили его в дом; теперь мы должны просто отказать ему от дома. А сейчас прощай, дорогая, мне пора.
Ричард поцеловал сестру – она поцеловала его. Он сбежал вниз по ступеням – она еще мгновение хмурилась. Дик поссорился с мистером Лонгклюзом – это ясно; так размышляла Элис, стоя у окна, прижимая к губам пальчик и наблюдая, как ее брат садится на породистую лошадь, которая более двух часов носила его легким галопом по Роттен-Роу[47], прежде чем доставила в Мортлейк. Теперь, на глазах Элис, Ричард уезжал.
Почти до восьми вечера мистер Лонгклюз прокорпел над злосчастной закладной. Он осторожничал, придерживал решение; могли ведь, в самом деле, возникнуть определенные обстоятельства, и тогда он блеснул бы, выручив почтенного баронета из финансовой ловушки.
Был именно тот час, когда птицы заводят вечерние песни, когда каждый предмет возвеличен касанием горизонтального солнечного луча. И мисс Арден не утерпела – надела шляпку и выбежала в сад. Окруженный каменной стеной, он состоит из трех террас; посажены здесь типичные для Англии фруктовые деревья, столь старые, что плоды их измельчали вполовину от изначального размера. Высокие, с раскидистыми кронами, эти яблони, груши и сливы представляют в совокупности скорее лес, нежели сад; в листве, позолоченной солнцем, гнездится множество пичуг, и именно сейчас они взялись трепыхаться и щебетать, эти – развеивая, те – сгущая вечернюю меланхолию. Все деревья и кусты разрослись до размеров, неподобающих приличным сортам, и хороший садовник спилил бы их под корень еще лет пятьдесят назад. Однако было в этих величественных грушах с плотной, темной листвой, в этих чопорных вишнях, что вымахали выше положенного, нечто первозданное, а потому благородное; веяло домашним уютом от серебристых лишайников и мха на этих яблонях и сливах, давно забывших, что такое обрезка; притом же сад изобиловал всевозможными цветами. Впрочем, все говорило о безразличии к модным тенденциям. Не то чтобы здесь чувствовалось небрежение, нет – клумбы регулярно пропалывались, дорожки ровным слоем устилал гравий. Речь шла о сельской безыскусности, весьма милой и уж точно уместной. Деревьям позволялось ветвиться и устремляться макушками в небеса; плетистые розы карабкались по стенам, подбирались к калитке, пышной шапкой свешивались над входом. И не было числа очаровательным однолетникам (равно как и многолетникам), кои по старинке пестрели вокруг необихоженных кустов смородины и подступали к непролазному малиннику. Среди привычных плодовых деревьев попадались деревья непривычные – мирты-переростки, айва и мушмула, некогда популярная, ныне забытая. По верху стены местами вился плющ (позор для садовода), а в центре каждой из трех террас, на резном столбике, красовался циферблат солнечных часов – ровесник самого Мортлейк-Холла.