Джозеф Шеридан – Шах и мат (страница 32)
Он вернулся в дом. У него было два повода для счастья – он, во-первых, избавился от тревоги, а во-вторых, нынче мисс Арден явила ему больше расположения, чем когда-либо. Поэтому мистер Лонгклюз лег спать с легким сердцем, и мечты, одна другой слаще, так и теснились в его разуме.
Весь следующий день мистер Лонгклюз был одержим единственным прелестным фантомом. Он изрядно задержался в Сити: нужно было проконсультироваться насчет операций с иностранными ценными бумагами, дать множество указаний, скорректировать множество планов, нанести не один и не два визита. Мистер Лонгклюз надеялся приехать в Мортлейк-Холл к трем часам, но из липких сетей своих финансовых дел выпутался лишь в седьмом часу. Никогда еще дела так не утомляли мистера Лонгклюза, не казались такими скучными. Разве он недостаточно богат? Да он в деньгах купается! Зачем же он влачит столь тягостную службу? Давно пора вкусить блаженства дней, осиянных золотом и близостью дивного кумира. Но, как говорили древние, «человек предполагает, а Бог располагает».
Било семь, когда мистер Лонгклюз поднимался на крыльцо древнего Мортлейк-Холла. Сэр Реджинальд в это время переваривал послание своего поверенного, в коем говорилось о миллионере – залогодержателе йоркширского поместья. Сэр Реджинальд измышлял ответ – он предлагал в качестве альтернативы либо внести основную сумму долга, либо перезаложить поместье под более высокие проценты. Накануне сэр Реджинальд просил мистера Лонгклюза о коротенькой – всего в несколько слов – финансовой консультации, ибо ему удалось расположить к себе этого гения крупных инвестиций.
– Не знаю, мистер… мистер Лонгклюз, представляете ли вы, сколь цепко держат кредиторы мое недвижимое имущество, – говорил сэр Реджинальд вполголоса, отведя мистера Лонгклюза в уголок. – Поместьем я владею, пока жив, а мой сын отказывается разделить со мной бремя высоких процентов, хотя сам же, потакая своим прихотям, довел дела до плачевного состояния. Он палец о палец не ударит, чтобы облегчить мои усилия по погашению его же долгов. И вот я с прискорбием объявляю, что, если вырастет ставка по этой и без того кабальной закладной, одному Богу ведомо, как я буду выплачивать проценты. Нет, положительно, я не имею об этом ни малейшего понятия. Вы меня изрядно обяжете, мистер Лонгклюз, если, применив свои обширные познания и огромный опыт в этих… в этих финансовых ребусах, дадите мне совет – конечно, когда у вас будет свободная минутка. Видите ли, я не знаю, под какой процент обычно закладывают поместья. Мне одно известно: что на моей памяти этот процент неуклонно шел на понижение; конечно, я говорю о разумном понижении. А теперь, через десять лет, эти треклятые гарпии поднимают ставку! Они сговорились сжить меня со свету! И им ведь ясно, что я новой ставки не потяну; они не могут насчет этого обольщаться, ведь я ни разу не выплатил им полугодовые проценты точно в срок. Не желаете ли чаю?
Мистер Лонгклюз обещал, что завтра же будет рад присоветовать что-нибудь дельное, поэтому теперь он отправил лакея прямо к сэру Реджинальду. Сэр Реджинальд очень занят, у него в кабинете мистер Арден, а мистера Лонгклюза он просит подождать несколько минут, по прошествии коих примет его с наслаждением – таков был ответ, принесенный лакеем. Намечалась толика свободного времени; можно ли было провести его приятнее, чем в обществе мисс Арден?
Глава XXV. Тет-а-тет
Мистер Лонгклюз поднялся в гостиную, где мисс Арден как раз заканчивала писать пейзаж. Мистеру Лонгклюзу показалось, что при его появлении эти нежные щечки самую чуточку порозовели. И разве не усилился прелестный румянец, когда мисс Арден улыбнулась? Как длинны и густы ее ресницы, как белы мелкие ровные зубки, как хороши в угасающем свете дня лучистые темные глаза!
– Вы пришли очень кстати, мистер Лонгклюз, ведь я остро нуждаюсь в совете! Я недовольна тем, как получились небо и горы, а что до переднего плана, кажется, мне вовсе не удалось передать игру света на сухой ветви. А ведь сколь восхитительно это выглядело вживую! Как сейчас вижу: ветвь словно огнем охвачена! Вы узнали место, мистер Лонгклюз? Это Сакстин-Касл, неподалеку от городка Голден-Фрайерз; я изобразила часть озера, а за ним, дальше, долину. Я зарисовала все это карандашом; понадеялась на свою память относительно колорита. А час был самый живописный – солнце садилось как раз меж двух гор, что прикрывают городок с западной стороны.
– Закат вам очень удался, мисс Арден. Вы наметили карандашом каждую длинную тень – вашему чувству перспективы можно позавидовать. Да и колорит хорош; чрезвычайно хорош! Есть глубина, есть даль. Попробуйте добавить чуточку кадмия, жженой сиены и лака, чтобы усилить интенсивность световых бликов на переднем плане, на этой ветви, которая лишена коры. В плане интенсивности дополнений доверьтесь вашему зрению, ибо я – один из тех вандалов, которым нравится, когда художник использует цвета чуть более яркие, нежели принято; в данном аспекте мне претит сдержанность. По-моему, если начинающий художник при колористических решениях не сковывает себя нормами, это залог того, что он создаст выдающееся полотно. А пригасить рефлексы можно и после.
– Да, я с вами согласна. Я очень рада, что вы дали именно этот совет, ведь интуитивно я всегда чувствовала то же самое, просто побаивалась применить свои ощущения на практике. Мне кажется, здесь дело в оттенке; надо бы добавить желтизны. Вот так; ну что, теперь лучше?
– Не мне судить, мисс Арден, а вам. Сами видите: эти три ярких мазка, три рефлекса отраженного света, словно озарили всю картину. Я восхищен. Вы написали прелестный пейзаж.
– Ах, я становлюсь тщеславной! Вы меня перехваливаете, мистер Лонгклюз.
– Истина еще никому не вредила. Похвалы полезны. Меня в свое время никто не хвалил, хотя от похвал человек делается не только счастливее, но и лучше. А в вашем случае, мисс Арден, констатировать факты уже значит превозносить вас.
– Это все комплименты, мистер Лонгклюз; они меня смущают. Они того сорта, когда не знаешь, как отвечать. Поэтому я бы предпочла, чтобы вы просто указали мне четыре-пять погрешностей в работе, и была бы очень довольна, если бы на них ваши комментарии и закончились. Вам ведь знакомы окрестности Голден-Фрайерз?
– О да. Прекрасная романтическая местность, где родилось множество легенд. Тамошний пейзаж сам – поэма.
– Я тоже так думаю. А гостиница «Георгий и Дракон» – впрочем, я предпочитаю называть ее постоялым двором – так колоритна, буквально дышит стариной – и при этом комфортабельна! Мы провели там две или три недели. А утес Чайльда Уойлина вы видели, мистер Лонгклюз?
– Еще бы! Жуткое место, откуда словно открываются врата в преисподнюю! Мне довелось любоваться утесом с моря, с борта корабля; бушевал шторм, и молнии вспыхивали, озаряя его склон. Вам, конечно, известна легенда?
– Нет, мистер Лонгклюз.
– Предание весьма шокирующее, но изложить его можно в нескольких фразах. Не прикажете ли?
– Нет – попрошу, – молвила Элис, и глаза ее вспыхнули от предвкушения.
Мистер Лонгклюз печально улыбнулся – возможно, легенда вызвала у него меланхолические параллели с собственной судьбой.
Вздохнув и продолжая улыбаться, он заговорил:
– Чайльд Уойлин влюбился в призрак прекрасной дамы и с тех пор днями и ночами бродил по горам и долам. Видевшие его думали, что это одинокие прогулки, но на самом деле Уойлина влек дивный фантом. По мере того как возрастала его любовь, фантом являлся все реже, показывался все в большем отдалении и сам становился все бледнее и прозрачнее. Наконец, доведенный до отчаяния бесплодным преследованием, Чайльд Уойлин бросился вниз с утеса и погиб. Я, мисс Арден, верю в инстинкт, равно как и в страсть, которая есть форма инстинкта. По-моему, Чайльд Уойлин поступил мудро.
– Не стану спорить, ведь случай, прямо скажем, нечастый. Эти призрачные дамы в последнее время, кажется, перестали являться в наш мир; а может, люди сделались нечувствительны к их уловкам и уж не бегут за ними с восторженными призывами и мольбами.
– А по-моему, призрачные дамы еще имеют кое-какую власть, – возразил мистер Лонгклюз.
– По крайней мере, нынешние мужчины мудрее прежних.
– Нет, ничуть; и нисколько не счастливее. О мудрости в таких ситуациях речь вообще не идет. Страсть абсолютна, а что касается счастья – и оно, и отчаяние зыбки и зависят от того, как карта ляжет.
– Смотрите, я углубила лиловую тень – по-вашему, так лучше?
– Безусловно. Теперь часть разрушенной стены, на которую упал солнечный луч, как бы выступила вперед! У вас получился очень поэтичный пейзаж; вы передали не только внешний вид, но и дух; уловили, так сказать,
Не успел мистер Лонгклюз покончить с этой панегирической критикой, как отворилась дверь и весьма неожиданно вошел Ричард Арден – на тот момент, без сомнения,
Однако что это за перемена произошла в манере «названого брата» – вроде ничтожная, почти воображаемая, но неприятная? Разве не бросил Ричард нечто вроде вызова, оставаясь в гостиной до тех пор, пока не явился лакей с докладом: сэр Реджинальд, мол, освободился и будет счастлив принять мистера Лонгклюза в своем кабинете в любое время? Мистер Лонгклюз не знал, что и думать. Ричард Арден, между тем, снова стал почти так же любезен, как раньше. Почему он дотянул до прихода лакея? Это было запланировано – или получилось случайно? Мог ли мистер Лонгклюз ожидать от Ричарда подобной бестактности? Он вышел, улыбаясь, но дурное предчувствие угнездилось в его сердце.