Джозеф Шеридан – Шах и мат (страница 28)

– Только не он, сэр. Нет, нет, у мистера Лонгклюза лицо совсем другого сорта. И все ж таки, как вошел он сюда, как увидала я его, голос как услыхала, – сразу та ночь мне вспомнилась до минуточки, а в чем тут штука – не пойму.

– Как же это? Или он напомнил тебе второго преступника, пособника убийцы?

– Его ж повесили, мастер Дэвид, – иль не помните?

– Помню; но случайное сходство могло потрясти тебя.

– Нет, сэр, нет, мастер Дэвид, это не он. Вовсе не он. Не умею я объяснить, откуда страх взялся. Чудно это, сэр. Одно знаю: в тот самый миг, как услыхала я его голос, как поглядела ему в лицо, – миссис Танси для убедительности хлопнула ладонью по столу, – так и хлынули на меня воспоминанья об той страшной ночи, лунной да холодной, и будто наяву я увидала черные тени. Будто снова я там очутилась, возле двуколки. Ох, только бы мне больше не столкнуться с этим мистером Лонгклюзом!

– А вдруг, кроме злодеев в двуколке, был еще и третий? – предположил Дэвид Арден.

– Двое их было, да еще я. А больше ни единой живой души. Бедняжка мастер Гарри – он ведь еще с полчаса промучился – говорил перед кончиной с Томом Клинтоном, хоть и трудно давалась ему речь, и разум мутился. «Их двое, – сказал мастер Гарри. – Йелланд Мейс меня убивал, Том Тодри грабил». Том Клинтон собственными ушами эти слова слышал, в чем и присягнул сперва на допросе, после на суде. Нет, нет, никогошеньки не было, окромя двоих душегубов да бедного мальчика, которого они жизни лишили, да меня, да Тома Клинтона. А коли бы не было и меня с Томом, коли бы мы еще раньше в Йоркшир подались, ничего бы не изменилось, раз не сумели мы уберечь мастера Гарри. Упаси Господь меня от такой непочтительности – джентльмена вроде мистера Лонгклюза равнять с разбойниками. Только, сэр, есть что-то такое не то во взгляде у него, не то в голосе – поди разберись, – от чего вся та ночь передо мною встает, ровно наяву. Бедой от него веет, от мистера Лонгклюза этого; бедой и жутью. Нет, ни за какие коврижки не хотела бы я снова его увидеть.

– Что ж, Марта, благодарю тебя тысячу раз. Я озадачен, как я уже сказал. Возможно, подозрения возникают из-за неординарности его физиономии. Ведь я, видевший только одного из преступников – того, который был осужден и который уж точно не имел даже мизерного сходства с мистером Лонгклюзом, – даже я при первой встрече испытал самые неприятные ощущения. Я не знаю, как это объяснить, Марта, но мысль об этом не отпускает меня – да и тебя тоже. Ну а вдруг откроется истина? Мне почему-то кажется, что мистер Лонгклюз связан с убийством Гарри, пусть и не напрямую; или что он как минимум держит в руках путеводную нить. Доброй ночи, Марта. Я принес, как ты просила, Библию с крупными буквами; надеюсь, тебе нравится переплет? А теперь оставайся с Богом, милая! Мне пора в гостиную, прощаться с леди и джентльменами. Прощай и ты, дорогая моя Марта.

Говоря так, Дэвид Арден сжимал жесткую дрожащую руку старой экономки.

Эхо его шагов слышалось в коридоре, где пол был выложен плиткой, где горела единственная тусклая лампа; разум же находился во власти смутной идеи.

«Скорбь по бедняге Гарри томит сейчас только двоих, – думал Дэвид Арден. – Лишь мы с Мартой считаем, что в память о нем злодей должен быть найден и осужден. Тем более странно, что Лонгклюз вызвал у нас одинаковые ощущения. Не могу объяснить свою убежденность, а только мне кажется, что свет на убийство Гарри прольется именно с Лонгклюзовой бледной, зловещей физиономии».

Глава XXI. Прогулка под луной

Пока Марта Танси рассказывала свою жуткую историю, а Дэвид Арден, для которого история была не нова, внимал, примеряя известные сведения к своей новой теории, небольшое общество в гостиной наслаждалось приятным разговором и музицировало. Одну песню в исполнении мистера Лонгклюза мистер Арден смутно слышал, медля на лестнице; но мистер Лонгклюз спел затем, по просьбе Элис, таинственную балладу о призрачном женихе.

– Интересно, бедная девушка все-таки сделала эту глупость – поехала с призраком? – произнесла мисс Мобрей.

– Вот уж не знаю, – рассмеялся мистер Лонгклюз.

– Ах, и впрямь жалко девицу! Надеюсь, она не вышла из дому, – молвила леди Мэй.

– Нет, наверняка вышла, – вмешался сэр Реджинальд, открыв глаза (все думали, что он дремлет). – Поступок глупейший – но и наиболее вероятный. Кроме того, если она устояла, то себе во вред. Лучше отправиться прямиком в…

– Ах, Реджинальд, дорогой! – остерегла леди Мэй.

– Я имел в виду, что прямой путь лучше окольного. Полагаю, папенька с маменькой не привечали призрака – что само по себе веская причина сбежать с ним, не так ли?

И сэр Реджинальд снова закрыл глаза.

– Возможно, – шепнула мисс Мобрей Вивиану Дарнли, – имея деспотичного отца, романтичная барышня сочла, что с призраком ей хуже не будет.

– Передать ли это сэру Реджинальду? Вот он позабавится, – спросил Дарнли.

– Передайте, не упоминая обо мне. Я дарю вам эту ремарку.

– Премного благодарен, однако даже с вашего разрешения не хочу заниматься плагиатом и лишать вас аплодисментов сэра Реджинальда.

Вивиан Дарнли тем вечером высказывался как-то наобум, не заботясь о впечатлении, ибо его мысли (а порой и глаза) были заняты иным предметом.

Элис Арден, сидевшая за фортепьяно, произнесла:

– Не совсем понимаю, к какому сорту потусторонних сущностей принадлежит жених? Он – призрак вроде тени Вильгельма из баллады «Ленора»?[37] Или же он – демон?

– Без сомнения, демон, дух, чье предназначение – погубить юную деву, – отвечал Лонгклюз. – У одного старинного автора мне попалась латинская сентенция: «Unicuique nascenti, adest dæmon vitæ mystagogus», которую я перевел следующим образом: «При рождении каждого человека присутствует демон, и он-то направляет его дальнейшую жизнь». Счастливая будет жизнь или ужасная, зависит от воли этой потусторонней сущности. Так считали древние. Кстати, влияние демона распространяется и на целые семейства – они благоденствуют, если он уготовил им процветание, и гибнут, если он так решил. Интересно, могут ли подобные демоны вселяться в живых людей и преследовать, терзать и уничтожать тех, кто предопределен им в жертву?

Некоторое время беседующие эксплуатировали тему мистицизма, затем перешли к другим предметам; разговор сделался общим. А вскоре мистер Лонгклюз с болью обнаружил, что уже поздно. У него же на этот вечер имелись планы: он хотел втайне от всех обратиться к Дэвиду Ардену. Чем ближе был час расставания, тем тяжелее становилось на сердце у мистера Лонгклюза. Удалиться в определенный срок – вот его задача. Впрочем, времени еще достаточно, утешал он себя; но тут леди Мэй завела речь об отъезде, и мистер Лонгклюз тоже решил попрощаться.

Он тянул сколько мог, но делать было нечего. И вот последнее прикосновение милой руки, последний взгляд – и надо откланиваться. Мистер Лонгклюз сбежал по ступеням; его одноконка подана к крыльцу, грум стоит тут же. Что за восхитительная луна! Белый свет положительно ослепляет. Сколь резки и черны тени! Старинный особняк выглядит почти невесомым, так и стремится прямо к небу! Как рельефны плети плюща, что густо оплел древние стены! Каждая капля росы на каждом кожистом листике, на каждой травинке (запустили, однако, Ардены свою лужайку!) преобразилась в бриллиант. И вот мистер Лонгклюз, стоя на широком крыльце, глубоко вздыхает и расплывается в нехарактерной блаженной улыбке. Впрочем, всего на мгновение, ибо грум уже распахнул для него дверцу одноконки.

– Поезжай без меня; держи курс вон на ту церквушку. Остановишься возле гостиницы «Гай Уорикский»; она тебе известна. Там меня и жди. Я пройдусь пешком.

Грум коснулся шляпы, захлопнул дверцу и водворился на козлах рядом с возницей; одноконка покатила в заданном направлении. Мистер Лонгклюз закурил сигарету и медленным шагом двинулся по широкой подъездной аллее вслед за своим экипажем. На полпути он услыхал впереди скрип железных ворот; стук колес растаял вдали, и вернулось ощущение, что он, Лонгклюз, один в целом мире. Все еще во власти поэтических чар, чуточку пьяный от романтических идей, Лонгклюз остановился, огляделся и снова вздохнул. Поодаль от дороги он заметил мощное дерево, рухнувшее, очевидно, прошлой осенью, когда задували жестокие ветры. Дерево лежало на траве, многие ветки были отпилены. Сигарету свою Лонгклюз еще не успел докурить, а соблазн сделать это, присевши на ствол, был необорим. И мистер Лонгклюз уступил. Он затягивался и предавался мечтаньям, любуясь луной, и по временам, отнимая от губ сигарету, испускал очередной вздох – словом, ни один смертный не бывал еще настроен столь же романтично. Вот он оглянулся на благородный фасад колоритного особняка. Почти на всех окнах мерцали холодные, отраженные стеклом лунные лучи, и лишь несколько окон, сильно вытянутых вверх, сами пропускали в ночь теплое свечение. Если кто когда-либо сносил жизненные бури, знал коварство своих же собратьев и обманчивость вечных иллюзий, то этим человеком, безусловно, был мистер Лонгклюз. Он принял условия, поставленные ему судьбой, он поездил по миру – но ни один восемнадцатилетний юноша не изнывал от любви сильнее, чем он.

И снова он скользил взором по вытянутым окнам гостиной, за которыми угадывалось мерцание свечей, и его воображение свивало вместе воздушные мечты, кои составляют пищу страсти. По большому счету никто ничего не знал об этом бледном одиноком человеке. У него имелись свои печали, страхи и причудливые воспоминания, и все они были связаны с его происхождением, превратностями его судьбы, особенностями нрава; все, кроме единственной безумной надежды. Ее он сам запер в железный ларец, а ларец схоронил в глубокой глуби. И теперь этот человек вдруг, неведомо как, вернулся во времена томного смятения и волнительных упований, от коих юноша шекспировской эпохи