Джозеф Шеридан – Шах и мат (страница 27)

– Ты забыла, Марта, – я только что из-за стола. Я пришел к тебе, удовлетворив все потребности своего желудка. Прошу тебя, начинай рассказ, милая Марта.

– Все вам поведаю, мастер Дэвид. Была я тогда моложе и сильней, не то что ныне; так ведь двадцать с лишком годов минуло. Прикинешь – вроде мало; а с другого боку ежели глянуть – вон какие перемены случились: и хворей добавилось, и морщин.

В голосе миссис Танси давно уже появилась дрожь; дрожала и сухонькая ее рука, протянутая к Дэвиду, тряслась и голова, а старые глаза слезились.

– Тутошний тракт – он по ночам пустынный; поди, во всей Англии другой такой глухой дороги не сыскать. Вот как десять часов пробьет – слушай не слушай, а до петухов уж больше ничьи шаги не раздадутся. О ту пору в Мортлейке оставались только Томас Ридли, Энн Хаслетт да я. Семейство в йоркширское поместье подалось, окромя мастера Гарри, потому – в тот самый день были скачки. Помню, собирается мастер Гарри ехать да и говорит мне: мол, так я уверен, что пару тысяч выиграю, что нет нужды бросать вослед старый башмак[36]. Сказал и укатил. Ах, мастер Дэвид, ведь ни он, ни я тогда не думали, как нам свидеться придется! Старика Тома Клинтона помните, сэр?

– Конечно помню, – заверил Дэвид Арден.

– Том Клинтон служил привратником; потом, когда помер, зятю его, дочкиному мужу, место досталось. Ну и вот, пора уж мастеру Гарри возвернуться, поутру он тоже должен ехать на север, а его нет как нет, на два часа запаздывает. Сам он мне сказал, что к десяти точно будет дома – потому я встревожилась, капор надела да накидку и бегом к воротам, где, значит, сторожка. Стучусь, Тома Клинтона кличу. А время уж к полуночи. Вот выходит Том, одетый наспех; я ему и говорю: «С какой стороны, Том, надобно ждать мастера Гарри?» А он в ответ: «Ежели мастер Гарри сразу домой поедет, то от деревни, а ежели он будет в Лондоне ужинать, стало быть, на Ислингтонский тракт поглядывайте, миссис Танси». А я ему: «Ступай, Том, до поворота, осмотрись там, прислушайся; вернешься – мне доложишь». Не знаю, мастер Дэвид, отчего меня такой страх разобрал. Прежде, бывало, ждешь-пождешь мастера Гарри к сроку, его нету, а мне хоть бы хны; а тут сердце не на месте, словно беду чует. Еще через короткое время приехал грум, Дик Уоллок, который поутру с мастером Гарри в бричке уезжал. То-то я обрадовалась, как физиономию его в воротах увидала! Луна-то яркая была! Я и спрашиваю Дика: «Где ж мастер Гарри? Не стряслось ли с ним чего?» А Дик отвечает: «Порядок! Мастер Гарри один, в двуколке, в город поехал, оттуда его и ожидайте». Еще место назвал – вы-то помнить должны, мастер Дэвид, – клуб или вроде того, где мужчины играют в карты да кости, денежки выигрывают и теряют, ровно болваны или кто похуже; а ведь отдельные из них таковы и есть! «Ладно, – говорю я Дику. – Ступай лошадь обиходь, как тебе мастер Гарри велел, а я его тут обожду, хотя бы пришлось до зари просидеть». А сердце-то так и стонет: беда, беда! Тут вернулся Том Клинтон; я к нему. «Иди, Том, ко мне в комнату, а я заместо тебя в сторожке на кухне побуду. Приедет мастер Гарри – отопру ему; все одно не могу я в доме находиться, и глаз мне не сомкнуть». Так и сделали. Еще целый час я прождала под окошком, которое на дорогу выходит; все глядела то в одну сторону, то в другую, век не смежила. Наконец слышу: топ-топ по камням, и появляется человек – долговязый, жуткий. Медленно так шагает; вот поравнялся с моим окном и голову к нему повернул.

– Значит, ты отчетливо видела лицо этого человека? – перебил Дэвид.

– Да вот как ваше, сэр. И затрясло меня всю, как взглянула я на него. Плащ на нем не то серый, не то бурый, длинный, с капюшоном. В лице ни кровинки, глазища свирепые, а нос – что клюв у коршуна. Руки он в карманах держал, шляпа была с низкой тульей; шел медленно. И вдруг свист раздался; тут он как припустит бегом по дороге аккурат в ту сторону – по сигналу, значит.

– Он побежал по направлению к Ислингтону?

– Да, сэр; а меня жуть взяла. Ходят, думаю, под окнами всякие среди ночи, а жилья-то другого нету поблизости. Да еще свист этот; неспроста, ох неспроста.

– Ну а еще раз в ту ночь ты видела этого человека? – спросил Дэвид.

– А как же! Он самый то и был, который – смилуйся над нами, Господи! – который убиение-то свершал. Ох, мастер Дэвид! Голова у меня кругом идет, мурашки по коже, как вспомню.

– Напрасно я тебя перебил, Марта; рассказывай как умеешь, а уж после я задам вопросы, которые томят мое сердце, – произнес мистер Арден.

– На чем, бишь, я остановилась? А, вот! Гляжу: свечка догорает; я и давай новую искать. Да не успела – погас огонек. Нашарила какой-то огарок. Зажгла его – это уж когда страхолюд мимо прошел. Хотелось мне, чтоб и он, и свистун окаянный увидали: не все в доме спят; это на случай, думаю, ежели худое у них на уме. Да только страхолюд убежал, покуда я спички искала. Слышу – назад вертается; тут огарок возьми да и погасни. Неспроста ведь, верно? Суждено было беде случиться, ей-ей! Ну вот, ищу я свечку, а в это время слышу: копыта цокают, да этак шибко – рысью лошадка бежит. «Слава богу!» – эти слова я, мастер Дэвид, в голос сказала. Наверное знала, что бедный Гарри возвращается. Капор нахлобучила, ключ схватила – и вон из сторожки. Иду и понять не могу: вроде как голоса; вроде бричка подкатила к воротам. Очень я на мастера Гарри сердилась – и запоздал так сильно, и душу мне вымотал ожиданьем. Потому я нарочно за поворотом мешкала. Вот, думаю, он станет меня уговаривать, чтоб я в двуколку села и с ним до дому доехала, – а я не сяду. Прости меня, Господи, за сердитые мысли! Где мне было знать, что уж больше ни словечка я не скажу бедному мастеру Гарри и он мне ни словечка в ответ не скажет! Вот подхожу я к воротам; только зова не слышу, а слышу бормотанье да пыхтенье, а что к чему – не понимаю. Отперла я калитку, выскочила – и что ж глазам моим явилось? Милостивый боже! Двуколка стоит, оглоблями в землю упертая, сиденье кверху задрано. Конек наш серый на бок завалился, ногами сучит, бедная животина, а два злодея в двуколку забрались, насели на мастера Гарри: один, низенький, карманы обчищает, а другой – душит его, сердешного. Я тогда хвать за фалды коротышку – он, должно, и свистел – и давай тянуть, а сама кричу: «Том! Том!» Свистун как развернется, как стукнет меня чем-то тяжелым. Только, на мое счастье, конь как раз меня лягнул и сбил с ног. Поднялась я, нашарила камень и метнула страхолюду в голову. Только много ли женщина сделает? Промахнулась я; кричу, надрываюсь: «Том! Убивают!» Думала, лопнет моя глотка. А злодей окаянный между тем этак мастера Гарри положил, чтоб голова его бедная свесилась, на грудь ему коленом давит – шею хочет сломать об задний край сиденья. Ну а сам мастер Гарри хрипит: «Боже, это Йелланд Мейс!» То были последние слова, какие я слыхала от него, сердешного. А что до хрипа, вовек его не забыть, как и рожи злодея, будь он проклят. Ровно хищный зверь над добычей, склонялся он над мастером Гарри. За шею его тянул, будто дерево вырвать с корнем хотел. Ох, мастер Дэвид, что у него было за выраженье! Зубы стиснуты, а пена изо рта все ж просачивается; бровищи черные он вместе свел, да так крепко: вот-вот, мнится, они ему горбатую переносицу раздавят. И дышал он как дикий зверь. Такое лицо только у помешанного может быть, говорю вам, мастер Дэвид! А уж мне-то оно в память врезалось, потому – полнолуние было, деревья стояли голые, а тени от сучьев на рожу дикую, жуткую ложились.

– Ты четко видела его лицо, Марта? – вновь спросил Дэвид Арден.

– Так же четко, как вижу ваше лицо, сэр.

– А теперь скажи – но сначала хорошенько подумай, – не похож ли тот злодей, хотя бы самую малость, на мистера Лонгклюза, который так ошеломил тебя совсем недавно? – продолжал мистер Арден уже почти шепотом, не сводя глаз со старой экономки.

– Нет, нет, нет! Ничуточки не похож. У того рот был крошечный, зубы белые, а нос – как большущий клюв. Нет, нет, нет! Это не он. Тот негодяй вонзил бедному мастеру Гарри кинжал в горло – или, может, не кинжал, да только что-то ведь сверкнуло под луной; а потом меня стукнул по голове, как изволите знать, сэр, и больше я ничего не помню. Вот, шрам у меня остался; я его в могилу с собой унесу. А вам я все рассказала, прости вас Бог, ведь меня теперь неделю будет лихорадить. Не думала я, что так разволнуюсь, сэр, иначе вам бы меня не уговорить. Только я вас не виню, потому – мне казалось, что я лучше справлюсь с собою. А теперь, когда память я свою взбудоражила, куда лучше будет разобраться во всем и покончить с этой историей. Задавайте ваши вопросы, а я уж постараюсь, отвечу. Только, мастер Дэвид, самих-то вопросов не очень много у вас, а?

– Какая ты славная, Марта. Прости, что причинил тебе боль, но я ведь и сам страдаю, и ты знаешь, почему я разбередил твою душевную рану.

– Знаю, сэр. И много вами довольна, что вы спрашиваете. Оно лучше, чем ежели б вы успокоились, как некоторые, кого бедный мастер Гарри любил не меньше, чем вас, и с кем в таком же родстве состоял.

– Честно говоря, Марта, я озадачен, и немало; но я не отступлюсь. Ты утверждаешь, что злодей, ударивший тебя, имел необычную внешность; во всяком случае, это следует из твоего описания. На тебя можно положиться, Марта; я знаю, что сказанное между нами не выйдет за пределы этих стен. – Дэвид Арден понизил голос и продолжал: – Ты совершенно уверена, что мистер Лонгклюз – богатый джентльмен, как тебе известно; джентльмен, который весьма высокого о себе мнения, на которого мы с тобой не должны таращить глаза, словно у него две головы, – ты уверена, Марта, что этот мистер Лонгклюз нисколько не похож на злодея, умертвившего моего брата и ударившего тебя саму?