Джозеф Конрад – Сердце тьмы (страница 55)

Она поднесла руки к губам и раскрыла их, посылая над морем воздушный поцелуй. Казалось, вместе с ним она хотела бросить на палубу брига свое сердце. Ее лицо зарозовело, глаза светились. Она повторяла страстный жест снова и снова, рассыпая поцелуи сотнями, в то время как солнце, медленно поднимаясь, возвращало миру роскошь цвета: островки снова делались зелеными, море – голубым, бриг, распахнувший свои крылья, – ослепительно белым, с огненным пятнышком струящегося флага.

При каждом движении Фрейя воодушевленно повторяла: «Вот так! Вот так! И вот так!» – пока внезапно ее руки не упали. Она увидела, как флаг быстро опустился и поднялся ей в ответ, и через мгновение выступающие скалы скрыли бриг из виду. Тогда Фрейя отошла от балюстрады и, медленно, с полуопущенными веками и загадочным выражением лица пройдя мимо отцовской комнаты, исчезла за портьерой, но не возвратилась к себе, а осталась неподвижно стоять, чтобы видеть, что произойдет. Некоторое время широкая меблированная веранда пустовала. Затем дверь комнаты Нельсона вдруг открылась, и Хемскирк, пошатываясь, вышел. Волосы его были всклокочены, глаза налились кровью, небритое лицо казалось почти черным. Дико оглядевшись, он увидал на столе свою фуражку, схватил ее и стал спускаться по лестнице какой-то странной неверной походкой, словно в последнем напряжении затухающих сил.

Когда его голова опустилась ниже пола веранды, Фрейя вышла из-за портьеры, поджав губы, как делают люди, вынашивающие некий план. В ее лучезарных глазах не было мягкости. Она не собиралась позволить ему ускользнуть безнаказанным. Ни за что! Ни за что! Фрейя сгорала от волнующего нетерпения, она уже почувствовала вкус крови! Пусть знает: она заметила и как он наблюдал за ней, и как позорно бежал, – но выскочить на веранду и прокричать какие-нибудь слова было бы по-детски, грубо, недостойно. Да и какие слова? Нет, так никуда не годится. Что же тогда? Фрейя нахмурилась и, найдя ответ, бросилась к роялю, стоявшему всю ночь открытым. Она заставила палисандрового монстра свирепо реветь раздраженным басом, ударяя по клавишам так, будто палила из пушки вслед широкой, вразвалку ступавшей фигуре в темном кителе с золотыми погонами. Звучала вчерашняя пьеса о любви – современная, яростная; Фрейя не раз играла ее в грозу. Злобно-торжествующе чеканя ритм, девушка так увлеклась, что не заметила отца: в старом клетчатом ольстерском пальто, наброшенном поверх пижамы, он выбежал на веранду, чтобы узнать причину столь раннего концерта.

– Фрейя! – Его крик почти потонул в звуках фортепьяно. – Что ты делаешь? И где лейтенант?

Она посмотрела на старика невидящими глазами, словно ее душа заблудилась в музыке.

– Ушел.

– Что-о-о? Куда?!

Фрейя слегка мотнула головой и заиграла громче прежнего. Наивно-тревожный взгляд старого Нельсона изучил веранду от пола до потолка, начиная от раскрытой двери своей комнаты, как будто Хемскирк был маленьким насекомым, которое могло забиться в щель между досками или заползти на стену. Вдруг мощные вибрирующие волны фортепьянных звуков пронзил резкий свист, донесшийся откуда-то снизу. Это лейтенант спустился в бухту и подал своим матросам сигнал прислать ему шлюпку. Очевидно, он ужасно спешил, поскольку почти тотчас засвистел опять, потом, через секунду, не переводя дыхания, издал протяжный крик, режущий ухо. Фрейя оборвала игру.

– Взошел на борт, – в смятении произнес старый Нельсон. – Почему так рано? Странный малый. И дьявольски обидчивый! Не удивлюсь, если это ты своим вчерашним поведением ранила его чувства. Я видел, Фрейя. Ты разве что не рассмеялась ему в лицо, когда его мучила невралгия. Разве такими выходками можно расположить к себе человека? Он на тебя обижен.

Руки Фрейи теперь лежали на клавишах неподвижно. Она склонила светлую голову, внезапно почувствовав неудовлетворение и нервную усталость, как после тяжелого кризиса. Нельсон (или Нильсен) с горестным видом прокручивал в своей лысой голове политические соображения.

– Думаю, мне нужно будет наведаться к нему на борт и спросить, зачем он так внезапно покинул нас, – наконец объявил старик с суетливой деловитостью. – Отчего мне не несут мой утренний чай? Фрейя, ты слышишь? Вынужден сказать, ты меня поразила. Не думал я, чтобы молодая девица могла быть такой бесчувственной. А ведь лейтенант считает себя нашим другом! Что? Нет? Ну так по крайней мере он говорит, что друг нам. В нашем положении мы должны это ценить. Непременно! О да, я обязательно к нему пойду.

– Должны? – произнесла Фрейя без всякого выражения и мысленно прибавила: «Несчастный!»

Глава 5

Говоря о событиях последующих семи недель, необходимо прежде всего отметить, что старый Нельсон (или Нильсен) не успел нанести задуманный дипломатический визит. Канонерская лодка его величества короля Нидерландов «Нептун» под командованием оскорбленного и разъяренного лейтенанта неожиданно покинула бухту рано утром. Когда отец Фрейи спустился к морю, убедившись в том, что драгоценный урожай табака как следует разложен на солнце, канонерка уже огибала мыс, о чем он, Нельсон, впоследствии сокрушался на протяжении нескольких дней.

– Теперь я не знаю, в каком настроении духа лейтенант уехал, – жаловался он дочери, пораженный ее черствостью и почти напуганный безразличием.

Кроме того, необходимо отметить, что, покинув Нельсонову бухту и взяв курс на восток, «Нептун» вскоре прошел мимо брига «Бонито», заштилевшего близ пролива Каримата и тоже обращенного носом на восток. Капитан Джеспер Эллен, наяву нежно грезивший о Фрейе как о счастье, уже ему принадлежащем, не встал со своего лонгшеза на шканцах, чтобы посмотреть на «Нептун», который подошел так близко, что дым, внезапно выброшенный короткой черной трубой, прокатился между мачтами брига, на мгновение затмив белизну парусов, напитанных солнцем и отданных служению любви. Джеспер даже головы не повернул, но Хемскирк со своего мостика, вцепившись в латунный поручень, до тех пор напряженно изучал «Бонито», пока корабли не поравнялись друг с другом. Тогда он, утратив всякую уверенность в себе, зашел в штурманскую рубку и с шумом захлопнул дверь. В этом убежище он просиживал часами, хмуря брови и кривя рот, в сардонических размышлениях – этакий Прометей в путах порочного желания, терзаемый клювом и когтями униженной страсти.

Эту птицу ему было не отогнать, как цыпленка. Его одурачили, обманули, обвели вокруг пальца, завлекли, оскорбили и осмеяли… Теперь пернатое чудовище клевало его внутренности. Лейтенант не желал, чтобы о нем по всему архипелагу судачили как о морском офицере, получившем пощечину от девчонки. Могло ли быть, чтобы она в самом деле любила этого мошенника-торговца? Хемскирк старался гнать от себя такие мысли, однако образы, его осаждавшие, были еще хуже. Он видел ее – видел ясно, близко, в деталях, в движении, в цвете и в свете: она висела на шее у этого парня. Лейтенант зажмуривал глаза, но тщетно. Тогда начинала звучать музыка, тоже очень отчетливо. Он затыкал уши, но и это не помогало. Такую муку невозможно было вынести в одиночестве. Хемскирк выскакивал из рубки и с безумным блеском в глазах говорил о ничего не значащих вещах с вахтенным офицером на мостике под насмешливый аккомпанемент призрачного фортепьяно.

Наконец, следует отметить, что, вместо того чтобы направиться на остров Тернате, где его ждали, лейтенант Хемскирк отклонился от курса и пошел в Макасар. Там он сумел найти своим действиям какое-то оправдание, представил губернатору или иному высокопоставленному лицу некое предложение и получил разрешение поступать так, как считал целесообразным. Тогда «Нептун», не поворачивая на Тернате, двинулся на север вдоль гористого побережья Целебеса. Преодолев широкий пролив, он приблизился к низкому берегу, поросшему безмолвным девственным лесом и окруженному морем, которое ночью излучало сияние, а днем казалось ярко-синим с зелеными пятнами подводных рифов. Несколько дней кряду можно было видеть, как «Нептун» скользит то в одну, то в другую сторону вдоль побережья или бдительно кружит близ серебристых устьев под необъятным светящимся небом: ничем никогда не смягчаемое и не затмеваемое, оно щедро наполняло мир вечным тропическим солнцем – солнцем, чье неизменное великолепное сияние отягощает душу более тонкой, сокровенной и глубоко проникающей грустью, чем серые туманы Севера.

Торговый бриг «Бонито» показался в устье большой реки и стал плавно огибать лесистый мыс. Ветер, наполнявший его паруса, не поколебал бы даже пламени факела. Судно вышло на открытое водное пространство из-под завесы неколеблемых листьев – загадочно-молчаливое, призрачно-белое, осторожно-торжественное в своем едва уловимом продвижении. Джеспер, опершись локтем о грот-ванты, а головой о руку, думал о Фрейе. Все в мире напоминало ему о ней. Красота любимой женщины присутствует в красотах природы. Очертания холмов, изгибы побережья и свободно вьющиеся ленты рек напоминают гармоничные линии ее движущегося тела, уступая им в очаровании, а в ее походке ощущается та же мистическая сила, которой обязана своим существованием вся прелесть зримого мира.

Зависимый, как и все мужчины, от вещей, Джеспер любил свой корабль – дом своих мечтаний. Он словно сообщил ему часть души Фрейи. Его палуба должна была стать опорой их любви. Обладание бригом казалось умиротворяющим свидетельством того, что счастье уже завоевано.