Джозеф Конрад – Сердце тьмы (страница 54)

Действительно, что еще мог подумать простодушный Нельсон, видя руки, прижатые к щеке, дикие глаза, топочущие ноги и беспорядочные движения туловища? Только сверхъестественно проницательный человек разгадал бы истинную причину. Фрейя не шелохнулась. Она следила за свирепо вопрошающим темным взглядом, тайком направленным на нее. «Ага! – мысленно воскликнула она. – Хочешь, чтобы тебе все сошло с рук?» Она раздумчиво, не мигая, посмотрела на него. Соблазн покончить со всем этим, избежав дальнейших неприятностей, был непреодолимо велик. Едва заметно кивнув, Фрейя скользящей походкой удалилась.

– Неси бренди поскорее! – прокричал старый Нельсон, когда дочь исчезла в коридоре.

Хемскирк отвел душу, внезапно изрыгнув девушке вслед целый поток голландских и английских ругательств. Разбушевавшись, он стал метаться по веранде, с наслаждением пиная попадавшиеся на ходу стулья, а Нельсон (или Нильсен), глубоко тронутый этими свидетельствами нестерпимой боли, суетился вокруг любезного предмета своего сострадания (и страха) подобно старой наседке.

– Боже мой! Боже! Неужели так плохо? Мне это знакомо. Я и сам иногда пугал мою бедную жену. И часто это с вами бывает, лейтенант?

Хемскирк зло оттолкнул его плечом, отрывисто хохотнув как безумный. Хозяин пошатнулся, но посмотрел на это снисходительно: человек, выведенный из себя зубной болью, не отвечал за свои поступки.

– Ступайте в мою комнату, лейтенант, – настоятельно предложил старик. – Ложитесь на мою постель. А мы сейчас принесем вам чего-нибудь для облегчения боли.

Он взял страдальца за локоть и, ласково подталкивая, довел до кровати, на которую тот в новом приступе ярости бросился с такой силой, что подскочил на целый фут.

– Господи! – вскричал испуганный Нельсон и тотчас побежал смотреть, отчего до сих пор не несут бренди и опия.

Он был очень зол оттого, как мало расторопности Фрейя выказывала в облегчении страданий его драгоценного гостя, и, в конце концов сам принес то, за чем ее посылал.

Спустя полчаса Нельсон, к своему удивлению, услыхал в коридоре негромкие конвульсивные звуки загадочной природы – нечто среднее между смехом и рыданием. Он нахмурился и, подойдя к комнате дочери, постучал.

Фрейя приоткрыла дверь. Великолепные светлые волосы, обрамлявшие ее белое лицо, струились по синему пеньюару. Свет в спальне горел тускло. Антония, скорчившись в углу, раскачивалась взад-вперед и слабо стонала. Старый Нельсон не был большим знатоком по части разновидностей женского смеха, но в том, что в комнате смеялись, не сомневался.

– Какая черствость! Какая черствость! – произнес он с тяжелой укоризной. – Разве это весело, когда человека мучит боль? Не думал я, чтобы женщина… молодая девушка…

– Но он был так смешон! – пробормотала Фрейя, и ее глаза странно блеснули в полутьме коридора. – К тому же вы знаете, что он не нравится мне, – прибавила она нетвердым голосом.

– Смешон! – повторил Нельсон, потрясенный кажущейся бесчувственностью столь молодой особы. – Он тебе не нравится! Не хочешь же ты сказать, будто на этом основании… Ах какая жестокость! Разве ты не знаешь, что нет ничего мучительней зубной боли? От нее даже собаки сходят с ума!

– Вот и он, по всей видимости, с ума спятил, – произнесла Фрейя напряженно, словно боролась с каким-то скрытым чувством.

Но ее отец уже разошелся:

– А ты ведь знаешь: этот человек все подмечает. Обижается на всякую малость – истинный голландец. Я хочу сохранить с ним дружбу. Это не шутки, моя девочка: если наш раджа выкинет какую-нибудь глупость (а с него станется – с этого надутого упрямого голодранца), власти могут забрать себе в голову, будто именно я дурно на него повлиял, и тогда ты окажешься без крыши над головой…

– Да что вы такое говорите, отец! – произнесла Фрейя, однако не слишком уверенным голосом.

Как она убедилась в следующую секунду, старик был настолько зол, что приобрел способность выражаться иронически. Да-да, старый Нельсон (или Нильсен) иронизировал:

– Ах, ну конечно же, если у тебя есть собственные средства к существованию, дом и плантация, о которых я ничего не знаю… – Но это был лишь кратковременный всполох, после которого старик, расширив глаза, прошептал: – Они выживут меня отсюда. И компенсации не заплатят. Я голландцев знаю. А лейтенант именно тот, кто может навлечь на нас беду. Он накоротке с влиятельными людьми. Я ни в коем случае не обижу его. Ни в коем случае. Как бы ни… Что ты сказала?

Она издала лишь неясный возглас. Если у нее и мелькнула мысль, чтобы все рассказать, то она тотчас отказалась от этого намерения, поскольку дорожила и честью отца, и спокойствием его бедной души.

– Он и мне не очень-то приятен, – тихо вздохнул старый Нельсон и, помолчав, продолжил: – Теперь он немного успокоился. Я уступил ему свою кровать, а сам посплю в гамаке на веранде. Нет, я тоже не могу сказать, чтобы он мне нравился, но это же не значит, что нужно над ним смеяться, когда он обезумел от боли. Ты меня удивила, Фрейя. Одна половина лица у него покраснела.

Ее плечи судорожно вздрогнули под его отеческими руками. Он поцеловал ее на сон грядущий, щекотнув при этом лоб своими жесткими всклокоченными усами. Она закрыла дверь, прошла в глубь комнаты и только тогда позволила себе рассмеяться: невесело, устало.

– Покраснела! Слегка покраснела! – повторила она. – Надеюсь! Слегка…

Ресницы Фрейи были влажны. Антония, сидя в своем углу, стонала и взвизгивала от хохота, причем где кончался стон и начинался хохот, сказать было нельзя. Госпожа со служанкой обе пребывали в состоянии, близком к истерическому, после того как, сбежав к себе в спальню и застав Антонию там, Фрейя все ей рассказала.

– Я за тебя отомстила! – воскликнула хозяйка, и они принялись смеяться сквозь слезы и плакать сквозь смех.

«Ш-ш-ш… Не так громко!» – то и дело говорила госпожа, а горничная твердила свой рефрен: «До чего же страшно! Он злой человек!» Антония очень боялась Хемскирка – так влияла на нее его наружность: глаза и брови, рот и нос, руки и ноги. Она считала его злым человеком, потому что ее взгляд различал в нем зло, и это суждение было как нельзя более здраво. В полутьме комнаты, освещенной только ночником, камеристка выбралась из своего угла и, присев у ног хозяйки, умоляюще прошептала:

– Там стоит бриг. Капитана Эллена. Давайте убежим прямо сейчас. О, прошу вас, убежим! Я так боюсь! Убежим, убежим!

«Чтобы я убежала? – подумала Фрейя, не глядя на испуганную девушку. – Никогда!» Ни исполненная решимости госпожа под пологом из москитной сетки, ни служанка на коврике у изножья кровати не спали в ту ночь спокойно. Кто не спал вовсе, так это лейтенант Хемскирк. Он лежал на спине, мстительно уставившись в темноту. Возбуждающие образы и унизительные воспоминания сменяли друг друга, все сильнее распаляя его злобу. Славная историйка, нечего сказать! Нельзя было допустить, чтобы она распространилась. Оставалось только молча проглотить оскорбление. Какая-то девчонка его одурачила, подманила к себе и ударила! Может быть, и отец с ней заодно? Да нет, Нильсен сам жертва этой бесстыжей твари, этой распутницы, этой хитрой, лживой, целующейся, хохочущей… «Нет, он не мог намеренно обманывать меня, – подумал, терзаясь, лейтенант, – и все равно он должен бы получить по заслугам за то, что был таким идиотом». Может, однажды и удастся это устроить. Но одно Хемскирк решил твердо: на рассвете он покинет дом. Он не в состоянии был вновь поглядеть в лицо этой девчонке, не сойдя с ума от ярости. «Проклятье! Три тысячи чертей! До утра я здесь задохнусь!» – бормотал лейтенант, неподвижно лежа на кровати старого Нельсона. Только грудь вздымалась, силясь вобрать в себя больше воздуха.

Едва стало светать, Хемскирк поднялся и осторожно приотворил дверь. Заслышав легкие шаги по коридору, он притаился и из своего укрытия увидел Фрейю, выходящую из спальни. Это неожиданное зрелище намертво приковало его к дверной щели. Щелка была совсем узкой, но сквозь нее виднелся край веранды, к которому торопливо направилась Фрейя, чтобы посмотреть, как бриг будет проходить мимо мыса. Уснула она поздно и, боясь опоздать, выбежала босая, в пеньюаре. Хемскирк никогда прежде не видел ее такой. Не видел, чтобы гладкие волосы, подчеркивая очертания головы, спускались на спину одной тяжелой светлой волной. Не видел в ней такой ослепительной молодости, такой силы и такого воодушевления. Сперва лейтенант был поражен, затем заскрежетал зубами. Ее вид был для него совершенно невыносим. Он тихо выругался, но от двери не отошел.

Когда бриг показался, Фрейя, издав глубокое грудное «ах!», потянулась за отцовской подзорной трубой, лежавшей высоко на полке. Широкий рукав темного пеньюара скользнул вниз, обнажив белую руку до самого плеча. Хемскирк, вцепившись в дверную ручку с такой силой, будто хотел ее раздавить, почувствовал себя как человек, поднявшийся на ноги после попойки. И Фрейя знала, что он на нее смотрит: из коридора заметила щель в его двери. С презрением и горечью, с торжеством и удовлетворением ощущала она на себе его взгляд. «Ты там, – подумала она, настраивая трубу. – Ну смотри, если хочешь!»

Зеленые островки напоминали черные тени на пепельном зеркале моря, простое одеяние бесцветного рассвета, в котором даже бриг казался призрачным, на востоке было оторочено светом. Различив на палубе Джеспера, тоже глядевшего на бунгало в подзорную трубу, Фрейя отложила свою и высоко подняла обе прекрасных белых руки. В этой позе она замерла, сияющая от сознания того, с каким обожанием смотрит на нее Джеспер, и вместе с тем обжигаемая злобным алчным взглядом другого мужчины, безотрывно глядящего ей в спину. Движимая пылом своей любви, капризом своего ума и загадочным знанием мужской природы, с которым женщины, по-видимому, рождаются, она подумала: «Смотришь? Наверняка смотришь! Тогда ты кое-что увидишь!»