Джозеф Конрад – Сердце тьмы (страница 45)
Конечно же, я помнил старого Нельсона! Кстати, фамилия его была вовсе не Нельсон. Нельсоном его прозвали англичане – по-видимому, ради удобства, – а он и не возражал. Это был бы с его стороны чистый педантизм. По-настоящему он звался Нильсеном. Придя на Восток много раньше телеграфа, он служил в нескольких английских фирмах, женился на англичанке и долгие годы вел, как все мы, торговлю, плавая по Малайскому архипелагу вдоль и поперек, по кругу и по диагонали, зигзагами и восьмерками.
В этих тропических водах не осталось уголка или закоулка, не охваченного исключительно мирной экспансией старого Нельсона (или Нильсена). Если нанести маршруты его предприятия на карту архипелага, она будет оплетена точно паутиной вся за исключением Филиппинских островов. К ним он никогда не приближался из-за странной боязни испанцев, точнее – испанских властей. Уж не знаю, какой вред, по его мнению, они могли ему причинить. Вероятно, когда-то он начитался историй об инквизиции.
Так или иначе, Нельсон вообще испытывал страх перед тем, что называл властью: не перед английскими чиновниками (к ним он питал уважение и доверие), но перед двумя другими силами, господствовавшими в этой части земного шара. Голландцы не внушали ему такого ужаса, как испанцы, однако доверял он им еще меньше. Говоря по правде, он относился к ним с крайней подозрительностью. На его взгляд, они могли «сыграть безобразную шутку» над каждым, кто имел несчастье им не угодить. У них были свои законы и правила, но, применяя их, они пренебрегали принципом честной игры. Когда Нельсону приходилось иметь дело с тем или иным должностным лицом, невозможно было без жалости видеть его тревожную осмотрительность, помня о том, что однажды этот человек, как говорили, преспокойно явился в деревню новогвинейских каннибалов, чтобы выменять у них товара менее чем на пятьдесят фунтов (а он, необходимо заметить, всегда был упитан и мог сойти за лакомый кусок).
Помню ли я старого Нельсона? Как не помнить! Правда, никто из моего поколения не знал его в пору расцвета. В наше время он уже «отошел от дел»: купил или арендовал часть островка у султана маленького архипелага, называемого Семью островами и расположенного немного севернее Банки. Сделку, я полагаю, совершили законно, но будь наш Нельсон в самом деле англичанином, голландцы нашли бы повод, чтобы без церемоний его прогнать. Настоящая фамилия сослужила ему хорошую службу: скромного датчанина, который всегда вел себя примерно, голландские власти не тронули. Вложив в плантацию все свои деньги, он, естественно, старался ни у кого не вызывать даже тени недовольства. По разумным соображениям такого рода он и недолюбливал Джеспера Эллена. Но об этом позже.
Да! Я не мог не помнить Нельсонова большого гостеприимного бунгало на отлогом мысу, его дородной фигуры, обыкновенно облаченной в белую рубашку и белые брюки (от своего альпакового пиджака он при первом удобном случае избавлялся). Помнил я и его круглые голубые глаза, и светлые усы, торчащие, как иглы рассерженного дикобраза, и привычку внезапно садиться и обмахивать себя шляпой. Но ни к чему скрывать, что первым делом всякому вспоминалась дочь Нельсона, которая в ту пору как раз поселилась у него и стала своего рода королевой Семи островов.
Фрейя Нельсон (или Нильсен) принадлежала к числу тех девушек, которые не скоро забываются. В сочетании с совершенным овалом лица и восхитительным цветом кожи ее прелестные, счастливейшим образом сложившиеся черты дышали здоровьем, силой и тем, что я назвал бы неосознанной уверенностью в себе – приятнейшей, хотя и несколько эксцентрической решимостью. Не стану сравнивать ее глаза с фиалками, поскольку они были светлее и ярче. Всегда широко открытые, они глядели прямо и смело при любом расположении духа. Ее длинных темных ресниц я никогда не видел опущенными (этой привилегии, смею предположить, удостоился лишь Джеспер Эллен), однако не сомневаюсь, что в такие моменты она выказывала особое многогранное очарование. Ей случалось (Джеспер сообщил мне это однажды в порыве трогательного идиотического восторга) сесть на собственные волосы. Очень возможно. Очень возможно. Но лицезреть это чудо собственными глазами мне было не дано: я радовался и тому, что мог видеть обычную ее прическу – аккуратный пучок, который очень шел, потому что не скрывал правильных очертаний головы. Сами волосы, это истинное богатство, были такими блестящими, что казалось, будто они способны излучать собственный золотистый свет – за опущенными жалюзи в приятной полутьме западной веранды или в тени фруктовой рощи возле Нельсонова дома.
Одета Фрейя обыкновенно была в белое платье, открывавшее аккуратные шнурованные ботинки из коричневой кожи. Изредка в ее туалете появлялось что-нибудь голубое. Физические усилия как будто бы нисколько не утомляли ее. Однажды я видел, как в солнечную погоду она выходила из лодки после долгой прогулки (ей нравилось плавать одной вокруг островка), нисколько не запыхавшаяся. Ни единый волосок не выбился из ее прически. А по утрам, выходя на веранду, чтобы окинуть взглядом морской пейзаж, расстилавшийся к западу, в сторону Суматры, эта девушка искрилась свежестью, как капля росы. Только капля росы эфемерна, а в дочери Нельсона ничего эфемерного не было. Я помню ее крепкие округлые руки с красивыми запястьями, крупные ладони, длинные ловкие пальцы.
Не знаю, в буквальном ли смысле Фрейя родилась на море, но до двенадцати лет она непрестанно путешествовала вместе с отцом и матерью на разных кораблях. Потом, потеряв жену, старый Нельсон всерьез обеспокоился тем, что ему делать с девочкой. Одна добрая сингапурская леди, тронутая его немым горем и плачевной растерянностью, предложила взять Фрейю на свое попечение. У этой дамы она прожила шесть лет, в продолжение которых ее отец «отошел от дел» и обосновался на острове. Когда добрая леди уехала в Европу, дочь поселилась у него.
Первым и главнейшим шагом, который старик совершил, готовясь к этому событию, была покупка рояля «Стейн и Эбхарт». Я кое-что о нем знаю, поскольку именно на мою долю выпал жребий доставить его на остров (в ту пору я служил капитаном маленького торгового парохода). С большим трудом выгрузили мы огромный ящик на плоский, поросший кустарником кусок скалы (во время этой операции одна из моих шлюпок чуть не лишилась дна). Затем мы всею командой, включая механиков и котельных машинистов, напрягли наши встревоженные умы и при помощи валиков, рычагов, намыленных наклонных досок и прочих приспособлений, трудясь под палящим солнцем, как египтяне при строительстве пирамид, дотащили рояль до дома, а там взволокли на веранду, бывшую, по сути, гостиной. Когда ящик был осторожно разобран, нашим взорам открылся великолепный монстр палисандрового дерева. Охваченные благоговением, мы вкрадчиво подтолкнули его к стене и лишь тогда впервые за целый день вздохнули свободно.
Вне всякого сомнения, это был тяжелейший движимый предмет, который когда-либо (считая от сотворения мира) появлялся на островке. Мощь звука, издаваемого им в стенах бунгало (служивших отличным резонатором), поистине потрясала. Его сладостный грохот разносился над морем. Джеспер Эллен говорил мне, что по утрам отчетливо слышал с палубы «Бонито» (своего восхитительно быстрого и ладненького брига), как Фрейя разыгрывает гаммы. Но этот малый всегда бросал якорь слишком близко к мысу, о чем я не раз ему говорил. Конечно, эти восточные моря почти неизменно спокойны, и небо над маленьким архипелагом обыкновенно бывало ясным, как нигде. И все-таки даже сюда время от времени прилетала послеполуденная гроза с острова Банка, а то и злобный шквалистый ветер с далекой Суматры. Нападая внезапно, они на пару часов обступали островки кольцом вихрей и сине-черной мглы самого устрашающего вида. Тогда опущенные тростниковые жалюзи неистово дребезжали на ветру, бунгало сверху донизу сотрясалось, вокруг с грохотом мелькали ослепительные молнии, а Фрейя садилась за рояль и играла свирепого Вагнера. От всего этого волосы становились дыбом. Джеспер, остолбеневший, стоял на веранде, со спины любуясь покачиванием гибкого стана, волшебным сиянием светлых волос, быстрым порханием рук и белизной шеи, а волны тем временем подбрасывали его бриг в каких-нибудь ста ярдах от страшных блестящих черных скал. Уф! И на такой риск Джеспер шел, если хотите знать, только лишь ради того, чтобы ночью, взойдя на борт и положив голову на подушку, чувствовать себя ближе к Фрейе, спящей в бунгало. Мыслимое ли дело! И этот бриг, заметьте, должен был, по его замыслу, стать их домом, их общим плавучим раем. Он постепенно превращал своего «Бонито» в яхту, чтобы до конца дней блаженно странствовать с Фрейей по морям. Глупец! Однако он всегда любил рисковать.
Помню, однажды мы с дочерью Нельсона вдвоем наблюдали с веранды, как бриг с севера приближается к мысу. Думаю, Джеспер заметил девушку в подзорную трубу. И что же он сделал? Вместо того чтобы пройти еще полторы мили вдоль отмели, а затем, как подобает порядочному моряку, взять курс на безопасную стоянку, он углядел прогалину между двумя отвратительными старыми зубчатыми рифами и, резко положив руль к ветру, вогнал туда бриг. Даже на веранде нам было слышно, как дребезжат поднятые паруса. От напряжения я с шумом втянул воздух сквозь стиснутые зубы, а Фрейя выбранилась. Да! Она сжала крепкие кулаки, топнула хорошеньким коричневым ботинком и произнесла: «Черт!» А потом, обратив ко мне слегка (самую малость) покрасневшее лицо, сказала: «Я забыла, что вы здесь!» – и рассмеялась. Ну разумеется, разумеется. Когда в поле ее зрения появлялся Джеспер, она ни о ком другом в целом мире не помнила. Взволнованный этим его безумным трюком, я, ища сочувствия, не мог не воззвать к ее здравому смыслу.