Джозеф Конрад – Сердце тьмы (страница 46)

– Ну не глупец ли? – воскликнул я разгоряченно.

– Совершенный идиот! – с жаром ответила она, прямо поглядев на меня широко раскрытыми правдивыми глазами, и на ее щеке появилась ямочка.

– Это лишь ради того, – заметил я, – чтобы выиграть каких-нибудь двадцать минут для пребывания в вашем обществе.

Мы услышали лязг якорной цепи. Фрейя вдруг приняла очень решительный и даже угрожающий вид:

– Погодите. Сейчас я его проучу.

Она ушла в свою комнату и затворила дверь, а я, получив от нее указания, остался один. Задолго до того как паруса на бриге были убраны, Джеспер, перескакивая через три ступеньки, взбежал на веранду и, забыв меня поприветствовать, принялся встревоженно оглядываться:

– Где Фрейя? Разве она не здесь?

Когда я объяснил ему, в чем дело (его решили «проучить» и он лишен общества мисс Фрейи на целый час), Джеспер сказал, что это, конечно же, я ее надоумил и что он боится однажды меня пристрелить. Уж очень мы с нею тесно сошлись в последнее время. Затем он упал в кресло и попытался говорить со мною о своем плавании. Как ни удивительно, малый в самом деле страдал – это было видно. Голос его дрогнул, он замолчал и уставился на дверь с видом человека, которого мучит боль. А еще удивительнее и еще забавнее то, что менее чем через десять минут девушка преспокойно к нему вышла. Тогда ушел я. То есть я направился к старому Нельсону (или Нильсену) в его личные владения, на заднюю веранду, с добрым намерением занять его беседой, чтобы он не стал расхаживать по дому и не забрел ненароком туда, где теперь в нем совершенно не нуждались.

О прибытии брига он знал, но не предполагал, чтобы Джеспер так скоро успел примчаться к его дочери. Отцам свойственно не предполагать подобных вещей. Он догадывался, какие чувства питает Эллен к его девочке. О влюбленности Джеспера знали и птицы в небесах, и рыбы в море, и торговцы, странствовавшие по архипелагу, и сингапурские жители всех сословий и состояний. Но того, насколько сама девочка им увлечена, старик себе не представлял. Он считал Фрейю слишком разумной, чтобы увлечься – во всяком случае, до непоправимой степени.

Нет, не об этом он тревожился, скромно сидя на задней веранде во время визитов Джеспера. Его тревожили голландские «власти». Не приходилось сомневаться в том, что голландцы без симпатии смотрят на Эллена как на владельца и капитана брига «Бонито». Им казалось, будто в своих торговых делах он не в меру предприимчив. Не думаю, чтобы он нарушал закон. По-моему, его неукротимая деятельность была попросту противна их флегматическим медлительным натурам. Так или иначе, старому Нельсону капитан «Бонито» представлялся умелым мореплавателем и славным молодым человеком, с которым все-таки не стоило водить дружбу, чтобы не быть, понимаете ли, скомпрометированным. В то же время прямо отказать Джесперу от дома Нельсон тоже не хотел. Бедный старик и сам был славный малый. Думаю, он даже косматого каннибала решился бы ранить лишь в крайнем случае. Не физически, разумеется, а душевно. Что касается копий, ножей, топоров, дубинок и стрел, то их он не боялся. Во всех же прочих отношениях был робок. Потому-то и сидел теперь на задней веранде с озабоченным видом и всякий раз, когда до него доносились голоса дочери и Джеспера Эллена, с унылым свистом выпускал воздух из надутых щек, показывая, как ему тяжко.

Само собой, я смеялся над Нельсоновыми страхами, которые он в большей или меньшей мере мне поверял. Старик испытывал некоторое доверие к моему суждению и некоторое уважение ко мне – основанное, правда, не на нравственных моих качествах, а на том, что я, как ему думалось, был на хорошем счету у голландских «властей». Я знал наверное, с какой симпатией относится к нему главный предмет его страха – губернатор Банки, милейший, хотя и вспыльчивый, контр-адмирал. Я неизменно заверял старого Нельсона (или Нильсена), что ему нечего бояться, но он лишь на минуту приободрялся, а потом снова с сомнением тряс головой: дескать, все это очень хорошо, однако никто, кроме него, не знает всей опасности голландской чиновничьей натуры. Совершенная нелепость! В тот день, о котором я говорю, Нельсон был особенно раздражен. Я старался развлечь его рассказом о забавном и несколько скандальном приключении нашего общего знакомого в Сайгоне, когда он вдруг воскликнул:

– И какого черта ему здесь нужно?

Разумеется, из моего анекдота он не слыхал ни слова. Уязвленный этим (анекдот был в самом деле хорош), я, поглядев на него в упор, вскричал:

– Да бросьте! Неужто вы правда не знаете, для чего Джеспер Эллен к вам ходит?

Прежде я никогда открыто не говорил о том, какие отношения в действительности связывали Джеспера и Нельсонову дочку. Тем не менее эти мои слова старик принял очень спокойно.

– Фрейя – разумная девочка! – пробормотал он рассеянно, продолжая, очевидно, думать о «властях».

Нет, дурочкой Фрейя, конечно, не была. Он нисколько из-за этого не беспокоился. Парень просто составлял ей компанию, забавлял ее – ничего больше. Когда пожилой знаток человеческих душ перестал ворчать, в доме все будто замерло. Молодые люди развлекались очень тихо, хотя и, несомненно, от души. Разве могли они придумать занятие более интересное и менее шумное, чем разговоры об их предстоящей жизни? Сидя рядышком на веранде, они наверняка любовались бригом – третьим участником этой чарующей игры. Без него они не мыслили будущего. Он должен был стать их богатством, их домом, их свободой, их огромным миром. Помнится, кто-то уподобил корабль тюрьме[21]. Пусть меня с позором вздернут на нок-рее, если это так. Белые паруса брига были белыми крыльями… даже крылами (здесь, я думаю, уместен высокий поэтический стиль) … белыми крылами их парящей любви.

Парящей, ежели говорить об Эллене. Если Фрейю, как женщину, крепче удерживали земные узы, то Джеспер в самом деле парил, начиная с того дня, когда они полюбовались судном в красноречивом молчании (для существ, владеющих даром речи, нет более верного пути к полному единодушию), и он предложил ей владеть этим сокровищем совместно. По сути, Джеспер даже отдал «Бонито» в полное ее владение, ведь бриг был его сердцем с тех самых пор, как стал ему принадлежать. Эллен купил судно в Маниле у немолодого перуанца, одетого в строгий черный костюм. Этот загадочный человек, изъяснявшийся сентенциями, вероятно, украл корабль где-нибудь в Южной Америке. На Филиппины его, как он выразился, привели «семейные обстоятельства». Прекрасно сказано. Ни один кабальеро не стал бы после такого утверждения продолжать расспросы.

А Джеспер являл собою пример истинного кабальеро. В ту пору сам бриг, подобно прежнему своему владельцу, был черен и загадочен. И очень грязен – этакая потемневшая морская жемчужина, а точнее – заброшенное произведение искусства, ибо только художник мог создать такое прекрасное тело из прочнейшей тропической древесины, скрепив ее чистейшей медью. В какой стране это произошло, одному богу известно. Эллен немногое сумел выведать у мрачного перуанца – если, конечно, он был перуанец, а не дьявол в человеческом обличье, как Джеспер в шутку предполагал. На мой взгляд, в прошлом судно вполне могло принадлежать последним пиратам, какому-нибудь работорговцу или торговцу опиумом, если не контрабандисту.

Как бы то ни было, со дня спуска на воду оно нисколько не изменилось: летало как ведьма, слушалось руля, как маленькая лодка, и, как прекрасная куртизанка, владело тайной вечной молодости. Посему неудивительно, что Джеспер Эллен относился к своему кораблю как к возлюбленной, а такое отношение возвратило красоте «Бонито» прежний блеск. По его распоряжению затравленные матросы-малайцы так аккуратно, ловко и даже артистически одели бриг несколькими слоями самой высококачественной белой краски, а затем принялись так тщательно драить окрашенные доски, что даже в дорогой эмали, какую используют ювелиры, судно не было бы наряднее на вид и на ощупь. Схваченное узким поясом золоченой резьбы, оно покачивалось на волнах, с легкостью затмевая профессиональную красоту всех увеселительных яхт, которые в те дни заходили в восточные воды. Правда, я, пожалуй, предпочел бы позолоте пурпурную краску: она не так дорога и сильнее выделяется на белом корпусе. Но Эллен не захотел меня слушать. Подавай ему только лучшее сусальное золото, да и то он считал недостаточно роскошным, чтобы украшать будущее жилище его Фрейи.

Любовь к кораблю и любовь к женщине слились в сердце Джеспера, как два драгоценных металла в одном плавильном котле. И пламя, могу вас заверить, было жарким. Оно пробуждало в нем неукротимое внутреннее беспокойство – беспокойную жажду деятельности и беспокойное желание. Чрезвычайная тонкость лица, волна каштановых волос, зачесанных набок, высокий рост и худощавость, нетерпеливый блеск стальных глаз, резкость движений – всем этим он иногда напоминал мне сверкающую саблю, которая без конца выскакивает из ножен. Только когда Фрейя бывала рядом, когда он мог на нее смотреть, его своеобразная напряженность перерастала в благоговейное внимание к каждому слову и малейшему движению девушки. Ее прохладное, решительное и бодрое самообладание словно успокаивало его. Или причина была в магии ее лица, ее голоса, ее взгляда? Так или иначе, все это в то же время воспламеняло его воображение – если именно в воображении зарождается любовь.