Джозеф Конрад – Сердце тьмы (страница 47)

Впрочем, не мне рассуждать о подобных тайнах. Вернемся лучше к старику Нельсону, встревоженно раздувавшему щеки на своей веранде. Я заметил ему, что Джеспер, в конце концов, приходит не так уж и часто. Он и его «Бонито» усердно трудятся, разъезжая по всему архипелагу. Нельсон ответил немногословно и притом с явным беспокойством: «Только бы Хемскирк не заявился, пока этот бриг здесь стоит!» Нашел старик, о ком тревожиться! О Хемскирке! Нет, право, никакого терпения не хватало…

Глава 2

Сейчас вы поймете, до чего это было неразумно – бояться Хемскирка. Нет, добрым человеком его и в самом деле не назовешь. Злобная натура проявляла себя, стоило ему засмеяться. Ничто не выдает тайных склонностей человека откровеннее, чем неосторожный смех. Но боже упаси! Если мы начнем, будто зайцы при малейшем шорохе, вздрагивать от всякого взрыва злого хохота, нам останется жить только в пустыне или в отшельнической хижине. И даже там придется терпеть неизбежное общество дьявола.

Дьявол, однако, персонаж почтенный. Он знавал лучшие дни и занимал высокое положение в небесной иерархии. Юные годы Хемскирка не были золотыми, и в иерархии обыкновенных земных голландцев ему досталось скромное место морского офицера. В свои сорок лет он не мог похвастать ни связями, ни способностями. Его канонерская лодка «Нептун» монотонно патрулировала воды архипелага, наблюдая за торговцами. Не самая завидная доля. Уверяю вас, это был простой лейтенант, которому после четверти века службы уже недолго оставалось до отставки. Только и всего.

Происходившее на Семи островах мало заботило Хемскирка до тех пор, пока где-то в Минтоке или Палембанге он не прослышал о том, что у старого Нельсона хорошенькая дочка. Движимый, я полагаю, любопытством, он стал часто наведываться в эти места, а увидев однажды Фрейю, взял за правило устремляться сюда из любой точки архипелага, удаленной от Семи островов хотя бы не более чем на полдня пути.

Нельзя сказать, чтобы Хемскирк был типичный голландский морской офицер. Я достаточно их повидал и не совершу такой нелепой ошибки. Лицо у него было крупное, чисто выбритое. Между обширными плоскостями загорелых щек втиснулся тонкий крючковатый нос и маленький рот. В черных волосах уже появилось несколько серебряных нитей, темно-карие глаза смотрели неприятно: Хемскирк имел привычку угрюмо коситься по сторонам, не поворачивая головы на короткой жирной шее. Плотное круглое туловище в темном кителе с золотыми погонами поддерживали ноги в белых тиковых брюках – тоже плотные и круглые. При ходьбе он обыкновенно широко их расставлял. Череп под белой фуражкой казался, как и все остальное, очень толстым, но мозгов в нем помещалось достаточно, чтобы злонамеренно воспользоваться нервным трепетом бедного старого Нельсона перед всем, что имеет хотя бы отдаленное касательство к власти.

Прежде чем войти в дом, Хемскирк молча обходил всю плантацию, словно она принадлежала ему. На веранде он усаживался в лучшее кресло, оставался на обед и ужин (даже не давая себе труда напроситься, просто сидел и сидел). За одну только бесцеремонность в отношении мисс Фрейи его следовало бы вышвырнуть вон, и, будь он нагим дикарем с копьями и отравленными стрелами, старый Нельсон (или Нильсен), дал бы ему отпор голыми руками. Однако золотых погон, тем более голландских, всегда оказывалось достаточно, чтобы повергнуть Нельсона в ужас: старик позволял ничтожеству держаться пренебрежительно, пожирать глазами дочь и пить лучшие вина из маленького домашнего запаса.

Однажды я попробовал заговорить с Нельсоном о том, как держит себя его гость (примеры я наблюдал своими глазами). Больно было видеть испуганно округленные глаза бедняги. Сперва он закричал, что лейтенант его старый друг, славный малый. Но я продолжал смотреть на старика в упор, и в конце концов он, запнувшись, поневоле уступил: конечно, Хемскирк – человек не самый приветливый, впрочем, это только снаружи, а в глубине души…

– Приветливые голландцы мне здесь не встречались, – прервал его я. – Приветливость, пожалуй, не так уж и важна, но разве вы не видите…

По-видимому, поняв, к чему я веду, Нельсон вдруг поглядел на меня так испуганно, что мне не хватило духу продолжать. Голландец положил глаз на его дочь – это я, разумеется, и хотел сказать, причем выражение было бы самое верное. Чего Хемскирк ждал, какой план вынашивал, я не знаю. Откуда мне знать? Может, он считал себя неотразимым или принимал Фрейю за ту, кем она не была, поскольку превратно истолковывал живость, уверенность и непринужденность ее манер. Так или иначе, лейтенант положил на девушку глаз. Нельсон прекрасно это видел, но предпочитал не замечать и слышать предостережений не желал.

– Я одного хочу: жить спокойно, не ссорясь с голландскими властями, – пристыженно пробормотал он.

Он был неизлечим. Я жалел его, и мисс Фрейя, думаю, тоже. Ради него она сдерживала себя, причем так же, как делала все: просто, безыскусственно, даже с веселым видом. Для этого, надо полагать, требовались немалые усилия, поскольку в знаках внимания, которые делал ей Хемскирк, ощущалась презрительность, с которой трудно было мириться. Голландцы такого сорта высокомерны с нижестоящими, а на Нельсона и Фрейю этот офицер королевского флота смотрел как на людей, во всем ему уступающих.

Не скажу, чтобы я испытывал к Фрейе жалость. Она не принадлежала к числу девушек, склонных видеть вещи в трагическом свете. К ее затруднениям я мог относиться сочувственно, но она казалась способной все преодолеть и даже вызывала восхищение своим спокойствием. Лишь время от времени, когда Хемскирк встречался в бунгало с Джеспером, Фрейя ощущала некоторое напряжение, да и то заметное не всем. Лишь мои глаза замечали легкую тень на ее лучистом лице. Однажды я не удержался и сказал ей:

– Честное слово, вы великолепны!

Она только слегка улыбнулась.

– Что действительно важно, так это не дать Джесперу наделать глупостей, – сказала она, и я увидел нешуточную тревогу, притаившуюся в тихой глубине честных глаз, которые глядели прямо на меня. – Вы ведь поможете мне?

– Конечно, мы должны его сдерживать, – заявил я, очень хорошо понимая причину ее тревоги. – Он становится таким идиотом, если его раздражить!

– Еще каким! – мягко подхватила она: у нас это вошло в обычай – шутливо бранить Джеспера. – Но я его немного укротила. Теперь он хороший мальчик.

– И все равно он может раздавить лейтенанта как таракана, – заметил я.

– То-то и оно, – пробормотала Фрейя и торопливо прибавила: – Этого нельзя допустить. Вообразите, в каком положении окажется бедный папа! Кроме того, я намерена сделаться хозяйкой драгоценного брига, чтобы плавать по здешним морям, а не где-нибудь за десять тысяч миль отсюда.

– Чем скорее вы взойдете на борт, чтобы присматривать и за бригом, и за капитаном, тем лучше, – ответил я серьезно. – Вы их обоих должны утихомирить. Думаю, Джеспер не протрезвится, покуда не увезет вас с этого острова. Когда он вдали от вас, вы не видите его, а я вижу, и его воодушевление меня почти пугает.

Фрейя снова улыбнулась, затем посерьезнела. Ей приятно было слышать о своем могуществе, и вместе с тем она сознавала, что такая власть налагает на нее некоторую ответственность.

В эту минуту к ступеням веранды приблизился Хемскирк, сопровождаемый Нельсоном, и Фрейя от меня ускользнула. Как только голова лейтенанта поднялась выше уровня пола, гадкие черные глазенки забегали, бросая взгляды во все стороны.

– Где же ваша дочь, Нельсон? – спросил он таким тоном, будто каждая живая душа в мире принадлежала ему, а потом, обращаясь ко мне, прибавил: – Богиня упорхнула, да?

Бухта Нельсона, как мы ее называли, была в тот день набита до отказа: первым стоял мой пароход, дальше канонерская лодка «Нептун», а Джеспер, как всегда, поставил «Бонито» так близко к скалам, что казалось, будто, имея кое-какую сноровку, можно прямо с веранды бросить шляпу на его шканцы, тщательно начищенные пемзой. Латунь горела точно золото, а белая краска отливала мягким блеском, как платье из атласа. Лакированный рангоут и крупные, безукоризненно выровненные реи придавали бригу элегантность военного судна. «Бонито» был великолепен. Неудивительно, что, имея такой корабль и слово такой девушки, Джеспер жил в состоянии неугасающего восторга, которое, вероятно, подошло бы для седьмого неба, но в нашем мире небезопасно.

Я вежливо заметил Хемскирку, что, поскольку в доме трое гостей, мисс Фрейя, наверное, хлопочет по хозяйству. На самом-то деле я знал: они с Джеспером отправились в их излюбленное местечко на берегу единственного ручья, протекавшего на островке. Поглядев на меня угрюмо и с недоверием, капитан «Нептуна» стал располагаться на веранде будто у себя дома: бросил свою толстую цилиндрическую тушу в кресло-качалку и расстегнул китель. Старый Нельсон скромно уселся напротив него и, беспокойно вытаращив круглые глаза, принялся обмахиваться шляпой. Чтобы потянуть время, я попытался завести разговор, однако мрачный влюбленный голландец без конца переводил взгляд с одной двери на другую, а на все вопросы отвечал либо колкостью, либо сердитым бормотанием.

Тем не менее вечер прошел благополучно. К счастью, блаженство, доходя до наивысшей степени, препятствует чересчур бурному выражению чувств: Джеспер молча глядел на Фрейю, тихий и сосредоточенный. Прежде чем мы возвратились на наши суда, я предложил ему завтра же утром взять бриг на буксир. Мне хотелось как можно скорее увезти его из бухты. При первом холодном свете следующего дня мы прошли мимо канонерской лодки, которая лежала на зеркальной поверхности бухты, черная, неподвижная и беззвучная. Диск солнца с тропической поспешностью поднялся на высоту двух своих диаметров, прежде чем мы успели обогнуть риф и поравняться с мысом. На самом большом валуне стояла Фрейя. Я прекрасно видел ее в бинокль: в белом платье и шлеме, она была похожа на розоволицую статую богини-воительницы. В ответ на взмах ее платка Джеспер замахал фуражкой, поднявшись на грот-мачту своего брига – тоже белого и воинственного. Вскоре после мы расстались: я пошел на север, а Джеспер, подгоняемый легким ветром, – на восток. Полагаю, он направлялся в Банджармасин, а оттуда – в два других порта.