Джозеф Конрад – Сердце тьмы (страница 44)

– Я не болен.

– Нет… Вы выглядите странно.

– Ну, знаете ли, я провел на палубе семнадцать дней…

– Семнадцать? Но вы хотя бы спали?

– Наверное. Впрочем, не знаю. Последние сорок часов не спал точно.

– Фью! Ну а теперь вы, надо полагать, сойдете на берег?

– Как только смогу. Меня там ожидает целая уйма дел.

Хирург выпустил мою руку, которую держал, пока мы с ним говорили, достал записную книжку, что-то чиркнул в ней и, вырвав лист, протянул его мне:

– Настоятельно советую вам заказать это лекарство. Насколько я могу судить, нынче вечером оно вам понадобится.

– А что это? – спросил я с подозрением.

– Снотворное, – отрывисто ответил врач и, подойдя с заинтересованным видом к мистеру Бернсу, заговорил с ним.

Я направился в каюту, чтобы переодеться перед выходом на берег. По пути меня остановил Рэнсом. Он просил его извинить, но он тоже предпочел бы сойти с корабля и получить расчет. Я посмотрел на него удивленно, он с беспокойством ждал моего ответа.

– Вы собираетесь покинуть судно? Не может быть! – вскричал я.

– Так и есть, сэр. Мне нужен покой. Где-нибудь. Хоть бы и в больнице.

– Но, Рэнсом, как же я без вас?..

– Я должен уйти, – прервал он меня. – Я имею право!

Он глотнул воздуху, и его лицо вдруг приняло выражение почти яростной решимости. На миг он сделался другим человеком, и я увидел то, что скрывалось под его приятностью и достоинством. Он дорожил своей жизнью, своей тяжелой и опасной жизнью, он боялся за себя.

– Конечно же, я рассчитаю вас, если хотите, – поспешил я сказать. – Только, пожалуйста, побудьте на борту до вечера. Я не могу на несколько часов оставить мистера Бернса одного.

Рэнсом тотчас смягчился и, улыбнувшись, заверил меня своим всегдашним приятным голосом, что очень хорошо это понимает.

Когда я возвратился на палубу, там уже все приготовили для отправки людей на берег. Расставание с командой, хоть я этого еще не знал, оказалось последним испытанием в цепи событий, закаливших меня и довершивших мое взросление. Это было ужасно: матросов поодиночке проносили передо мной, и каждый из них одним своим видом горько меня упрекал, покуда я не почувствовал, будто во мне что-то перевернулось.

Французу вдруг стало совсем худо. Он лежал на носилках без сознания, хрипло дыша, смешное лицо покраснело и опухло. Бедняга сделался больше, чем когда-либо прежде, похож на балаганную куклу – на мистера Панча, который напился до безобразия. Суровый Гэмбрил, напротив, как будто бы немного приободрился на какое-то время. Он настоял на том, чтобы идти по палубе самому (хотя его, разумеется, поддерживали с двух сторон). Когда ему стали помогать перебраться через борт, он вдруг ударился в панику и жалобно завыл:

– Сэр, не дайте им меня уронить! Не дайте им уронить меня, сэр!

– Все хорошо, Гэмбрил. Вас не уронят, не уронят! – кричал ему я, силясь придать моему голосу как можно более умиротворяющий тон.

Выглядело это, несомненно, очень потешно. Матросы с военного корабля молча скалили зубы, и даже Рэнсом (он был рядом, чтобы при необходимости помочь) на мгновение расширил свою грустную улыбку.

Меня увез на берег паровой полубаркас. Оглянувшись, я увидел мистера Бернса: он стоял на юте, у поручня, все в том же огромном ворсистом пальто. Яркий солнечный свет поразительно подчеркнул нелепость его вида. Старший помощник был точно искусно изготовленное ужасное пугало, которое выставили на палубу пораженного смертью судна, чтобы он отпугивал птиц от трупов.

Наша история уже облетела город, и все были к нам очень добры. От портовых сборов меня освободили, а поскольку на берегу как раз находилась команда судна, потерпевшего крушение, я без труда набрал столько людей, сколько требовалось. Однако на мой вопрос, нельзя ли на минуту заглянуть к капитану Эллису, мне с жалостью (как человеку, отставшему от жизни) сообщили, что примерно через три недели после моего отъезда наш наместник Нептуна подал в отставку и отправился домой. Полагаю, не считая рутинных хлопот, мое назначение было его последним деянием на высоком посту.

Удивительно, до чего все, кого я видел на суше, поражали меня упругостью походки, подвижностью взгляда, полнотой жизненных сил. Я находился под огромным впечатлением. Среди тех, кто мне встретился, был, конечно же, и капитан Джайлс. Не повстречать его я не мог. Будучи на берегу, он каждое утро совершал долгие прогулки по торговой части города. Я издалека заметил блеск золотой цепочки от часов, носимой им на груди. Он прямо-таки излучал благодушие.

– Правда ли то, что я о вас слышал? Вы шли сюда из Бангкока двадцать один день? – пожав мне руку, осведомился он с улыбкой доброго дядюшки.

– Если, кроме этого, вам ничего не известно, то вы должны разделить со мною ленч. Я хочу рассказать вам все, на что вы меня обрекли.

Капитан Джайлс молчал почти целую минуту, после чего наконец сказал снисходительным тоном:

– Ну так и быть. Идемте.

Мы направились в гостиницу. К моему удивлению, у меня обнаружился изрядный аппетит. Потом, когда со стола убрали, я поведал капитану Джайлсу всю историю моего двадцатидневного плавания, рассказав о тяготах не только профессионального, но и душевного свойства, а он тем временем терпеливо курил большую сигару, которой я его угостил.

– Вы, наверное, здорово устали, – мудро заметил он, когда я закончил.

– Нет, – сказал я. – У меня, капитан Джайлс, другое чувство. Я кажусь себе старым. Да я, по-видимому, и вправду состарился. Здесь, на берегу, я смотрю на вас всех как на резвых юнцов, никогда не знавших забот.

Он не улыбнулся. Его лицо сохраняло невыносимо назидательное выражение.

– Это пройдет. Но вы в самом деле выглядите старше.

– То-то и оно! – сказал я.

– Нет-нет! Ежели говорить серьезно, то ничему в жизни не следует придавать слишком большого значения. Ни хорошему, ни плохому.

– Жить вполсилы? – насмешливо проворчал я. – Это дано не всем.

– Лучше вполсилы, чем никак, – парировал капитан Джайлс с сознанием собственной добродетельной мудрости. – И еще одно: мужчина должен быть в состоянии пережить и неудачу, и собственные ошибки, и угрызения совести, и все такое прочее. На то она и жизнь, чтобы противостоять этому.

Я промолчал. Не знаю, что капитан Джайлс разглядел у меня в лице, но он вдруг ни с того ни с сего спросил:

– А вы, часом, не малодушны?

– Это, капитан Джайлс, одному богу известно, – правдиво ответил я.

– Ничего, – сказал он спокойно. – Скоро вы научитесь не быть малодушным. В жизни всему приходится учиться – вот этого-то многие юнцы и не понимают.

– Но я больше не юнец.

– Верно, – согласился капитан Джайлс. – Полагаю, вы здесь ненадолго?

– Я прямо сейчас возвращаюсь на корабль. Как только новая команда взойдет на борт, один якорь я подниму, а вторую цепь выберу до половины. Завтра утром нас здесь уже не будет.

– Вот это правильно, – одобрительно буркнул мой собеседник. – Так и нужно.

– А вы что же думали? Что я неделю буду отдыхать на берегу? – проговорил я, раздраженный его тоном. – Я только тогда успокоюсь, когда выведу судно в Индийский океан, да и то не вполне.

Капитан Джайлс, внезапно погрузившись в задумчивость, сделал несколько затяжек.

– Да, так оно и бывает, – грустно произнес он. Его лицо неожиданно переменилось, будто освободившись от тяжелой завесы. Но лишь на мгновение. – Мало покоя в человеческой жизни. Лучше и не думать об этом.

Тут мы встали, вышли из гостиницы и на прощание тепло пожали друг другу руки. А ведь я только теперь почувствовал к нему интерес – впервые за все время нашего знакомства.

Возвратившись на корабль, я сразу же увидел на шканцах Рэнсома: он спокойно сидел на своем сундуке, аккуратно затянутом ремнями. Кивком пригласив его пройти за мною в кают-компанию, я сел за стол и написал рекомендательное письмо к одному моему знакомому.

– Когда выйдете из больницы, – сказал я, протягивая листок Рэнсому, – это может вам пригодиться.

Он взял письмо и засунул в карман. Глаза его смотрели в сторону от меня – в никуда. Лицо было напряжено.

– Как вы себя чувствуете? – спросил я.

– Не то чтобы плохо, сэр, – ответил Рэнсом натянуто, – но я опасаюсь, что скоро начнется… – На его губах быстро мелькнула знакомая печальная улыбка. – Я… я ужасно боюсь за мое сердце, сэр.

Я подошел к нему и протянул руку. Он по-прежнему на меня не смотрел, в глазах читалась тревога. Этот человек словно бы ждал предупредительного звонка.

– Рэнсом, пожмем друг другу руки? – ласково произнес я.

Он охнул, густо покраснел, попрощался со мною крепким рукопожатием, а через секунду я, оставшись в каюте один, уже слышал, как он поднимается по лестнице: осторожно, шаг за шагом, смертельно боясь вызвать внезапный гнев нашего общего врага, которого он обречен был осознанно носить в своей благородной груди.

Фрейя Семи островов

Глава 1

Однажды (с тех пор прошло много лет) я получил многоречивое письмо от одного из моих старых товарищей по скитаниям в восточных морях. В ту пору он по-прежнему находился вдали от родины, но, будучи уже немолодым человеком, обзавелся домом и осел. Я представлял его себе располневшим и остепенившимся – словом, не избежавшим той участи, которая уготована всем: от нее избавлены только любимцы богов, рано получающие от судьбы удар в темя. Письмо было меланхолическое. Без конца оглядываясь назад, мой приятель то и дело спрашивал меня: «А помнишь?..» В частности, он хотел знать, помню ли я старого Нельсона.