Джозеф Конрад – Сердце тьмы (страница 43)
Наши хлопоты растянулись на несколько часов: матросы двигались медленно, им был необходим частый отдых.
– Черт возьми! – сказал один из них. – Каждая штуковина на этом корабле в сто раз тяжелее собственного веса.
Однако других жалоб я не слышал. Не знаю, что бы мы делали без Рэнсома. Он работал с нами – молча, со слабой улыбкой, застывшей на губах. Иногда я бормотал ему:
– Осторожнее, Рэнсом, полегче, – и получал в ответ быстрый взгляд.
Когда мы сделали все, чем могли обезопасить судно, он ушел к себе в камбуз. Немного позднее, обходя корабль, я увидел его через открытую дверь. Он сидел на рундуке перед плитой: спина выпрямлена, откинутая голова прислонена к переборке, глаза закрыты. Натруженные руки распахнули тонкую бумажную рубаху, трагически оголив мощную грудь, которая вздымалась от тяжелых болезненных вздохов. Он меня не слышал.
Я тихо отошел и направился на ют, чтобы подменить Француза: бедняге, судя по виду, стало совсем худо. Он церемонно передал мне штурвал и хотел удалиться бойкой походкой, но два раза сильно качнулся, прежде чем скрыться из виду.
Теперь я стоял на корме один и сам вел свой корабль, который бодро бежал, подгоняемый ветром, а изредка даже слегка подскакивал на волне. Рэнсом появился передо мной с подносом в руках. При виде еды я вдруг ощутил зверский голод. Пока я завтракал, кок заменял меня у штурвала.
– Ветер добил наших ребят, – пробормотал он. – Всех уложил, всех матросов.
– Значит, – сказал я, – только мы с вами можем работать.
– Француз говорит, в нем еще осталась силенка на один прыжок. Не знаю. Думаю, на деле ее немного. – Рэнсом печально улыбнулся: – Но он молодец, что бодрится. Мне кажется, сэр, ветер может повернуть, когда мы подойдем ближе к суше. Как же нам тогда быть?
– Если направление ветра изменится и дуть он будет сильно, мы либо налетим на берег, либо потеряем мачту, либо и то и другое. Поделать мы ничего не сможем. Судно само несется по ветру, а нам остается только править рулем. У нас корабль без команды.
– Да, все слегли, – тихо повторил Рэнсом. – Я время от времени заглядываю к ним, но помочь почти ничем не могу.
– И я, и это судно, и все матросы очень вам обязаны, Рэнсом, – сказал я с теплотой.
Он сделал вид, будто меня не слышал, и молча стоял у штурвала, пока я не покончил с едой. Передав мне руль и забрав поднос, он напоследок сообщил, что мистер Бернс проснулся и, кажется, намерен выйти.
– Не знаю, как ему помешать, сэр. Не могу я все время удерживать его внизу.
Конечно же, это было невозможно. Как и следовало ожидать, мистер Бернс вскоре появился на палубе и, мучительно волоча ноги в своем необъятном пальто, взобрался на корму. Я смотрел на него с естественным страхом. Терпеть его присутствие и выслушивать бредовые россказни о происках мертвеца, а самому между тем править бешено летящим кораблем, полным умирающих, – это была довольно жуткая перспектива.
Однако первые замечания мистера Бернса показались мне вполне здравыми как по содержанию, так и по тону. Ночной сцены он, очевидно, не помнил. Или помнил, но ничем себя не выдавал. Говорил он вообще не много. Сидя на световом люке, он поначалу казался почти безжизненным, но тот самый бриз, который отнял последние силы у оставшихся матросов, его, напротив, с каждым порывом словно наполнял энергией. Это происходило почти зримо.
Нарочно, чтобы проверить, действительно ли мистер Бернс в своем уме, я упомянул покойного капитана, и, к моей радости, старший помощник не выказал чрезмерного интереса к этому предмету. Только пересказал мне знакомую историю о беззакониях старого негодяя (правда, не без некоторого мстительного смака) и неожиданно заключил:
– По моему мнению, сэр, разум стал покидать его где-то за год до смерти, если не раньше.
Чудесное исцеление! Но я не мог в полной мере выразить подобающего случаю восторга, поскольку должен был править, ни на что не отвлекаясь. В сравнении с безнадежной неподвижностью предыдущих дней наша теперешняя скорость казалась головокружительной. От носа корабля расходились в стороны две ленты пены. Ветер тянул энергическую ноту, которая при других обстоятельствах была бы для меня выражением всей радости жизни. Каждый раз, когда подтянутый грот начинал биться, рискуя разорвать себя на кусочки, старший помощник обращал ко мне испуганный взгляд.
– Что, по-вашему, я должен сделать, мистер Бернс? Ни убрать, ни распустить его мы не можем. Уж скорее бы это старье разлетелось в клочья, да и дело с концом! Не по себе мне от этого чудовищного шума.
Мистер Бернс заломил руки и вдруг закричал:
– Как вы заведете судно в гавань, сэр? Один, без людей!
Я не знал, что ему ответить. И все же дело было сделано – часов сорок спустя. Жуткий хохот старшего помощника победил злого демона и разрушил проклятие. Теперь мы находились в руках доброго и деятельного Провидения, которое гнало нас вперед.
Никогда не забуду последней ночи, темной, ветреной и звездной. Я стоял у руля, а мистер Бернс, взяв с меня торжественное обещание разбудить его в случае чего, не таясь уснул на палубе возле нактоуза. Выздоравливающим нужен сон. Рэнсом, прислонившись спиной к бизань-мачте[20] и накрыв ноги одеялом, сидел совершенно неподвижно, но не думаю, чтобы он хоть на секунду закрыл глаза. Француз, это воплощение оптимизма, по-прежнему заблуждался относительно своей способности «попрыгать». Он непременно хотел к нам присоединиться, но, помня о субординации, улегся в самом дальнем углу юта, возле стеллажа с ведрами.
Я правил, слишком усталый, чтобы волноваться, и слишком усталый, чтобы связно мыслить. Моменты сурового ликования сменялись душевным упадком при мысли о том, что происходило на другом конце темного корабля – в кубрике, набитом больными и даже умирающими. По моей вине. Но угрызения совести следовало покамест отложить. Я должен был править.
После полуночи бриз ослаб, а затем и вовсе прекратился. Около пяти подул опять, причем достаточно легко, чтобы позволить нам взять курс на рейд. Рассвет застал мистера Бернса сидящим у штурвала. Подпертый мотками каната, он правил очень белыми костлявыми руками, высунутыми из недр пальто. Мы с Рэнсомом тем временем носились по палубе, поспешно раздергивая шкоты и отдавая фалы. Покончив с этим, мы бросились на полубак. Пот тяжелого труда и чрезвычайной нервозности так и струился по нашим лицам, когда мы готовили якоря к спуску. Я не смел взглянуть на Рэнсома, работавшего со мной плечом к плечу. Мы обменивались отрывистыми фразами, и я слышал его тяжелое дыхание, но головы не поворачивал, боясь увидеть, как он упадет и испустит дух, отдав последние силы. Ради чего? Ради какого-то ясного идеала.
В нем пробудился заправский моряк, которому не требовались указания. Он сам знал, что делать. Каждое усилие, каждое движение было подвигом. Надзирать за такой вдохновенной работой мне не пристало.
Когда все наконец было готово, я услыхал:
– Не пора ли мне сойти вниз, сэр, чтобы освободить стопоры?
– Да, ступайте, – сказал я, по-прежнему не поднимая глаз.
Через некоторое время голос Рэнсома донесся с главной палубы:
– Лебедка готова, сэр.
Я знаком скомандовал мистеру Бернсу класть руль к ветру и опустил оба якоря один за другим, вытравливая столько цепи, сколько корабль пожелает. И одна цепь, и другая вышли больше чем наполовину. Судно встало. Паруса, сводившие меня с ума своим трепыханием, умолкли. В мгновенно наступившей тишине, от которой моя голова слегка пошла кругом, я уловил слабый стон и невнятное бормотание больных в носовом кубрике.
Поскольку на бизань-мачту был поднят сигнал о том, что нам необходима врачебная помощь, к нашему борту, едва мы остановились, подошли три паровых катера с разных военных кораблей. На палубу взобрались по меньшей мере пятеро хирургов. Не расходясь, они сперва оглядели пустую главную палубу, потом заглянули наверх, но и там никого не увидели.
Я вышел им навстречу – одинокая фигура в сине-серой полосатой пижаме и пробковом шлеме, обмазанном белой глиной. Они воззрились на меня с крайним отвращением. При них были хирургические инструменты, которые они рассчитывали пустить в ход. Но это маленькое разочарование продлилось недолго. Не прошло и пяти минут, как один из катеров умчался на берег, чтобы вызвать большую шлюпку с санитарами для вывоза команды. Большой паровой полубаркас доставил со своего корабля нескольких матросов, которые убрали наши паруса.
Хирург, оставшийся у нас на борту, вышел из кубрика с непроницаемым видом и, заметив мой вопросительный взгляд, с расстановкой сказал:
– Там никто не умер, если вы это хотите знать. – Затем он удивленно прибавил: – Вся команда!
– Они очень плохи?
– Очень плохи, – отозвался врач, обводя корабль блуждающим взглядом. – Боже! А это еще что?
– Это, – произнес я, указав на корму, – мистер Бернс, мой старший помощник.
Вид мистера Бернса, чья голова безжизненно поникла на стебле тонкой шеи, любого заставил бы вздрогнуть.
– Он тоже отправляется в больницу?
– О нет! – Я улыбнулся. – Мистер Бернс покинет корабль лишь после того, как упадет грот-мачта. Я им очень горжусь. Он наш единственный выздоравливающий.
– Вы выглядите… – начал доктор, пристально глядя на меня, но я сердито прервал его: