Джозеф Конрад – Сердце тьмы (страница 42)

– Боже правый, мистер Бернс! – вскричал я сердито. – Что это все значит? Да как вам в голову пришло выйти на палубу в таком состоянии?

– А вот так! Храбрость! Только ею можно отпугнуть старого негодяя.

Он все еще рычал, когда я толкнул его к перилам и грубо произнес:

– Держитесь за поручень.

Как с ним быть, я не знал. Оставив его, я поспешил на слабый призыв Гэмбрила: рулевому показалось, что поднимается ветер. Мой слух тоже уловил легкое трепетание мокрого полотна в вышине и позвякивание незакрепленной цепи…

Эти зловещие звуки, раздававшиеся в мертвенно-неподвижном воздухе, тревожили меня. Мою память вдруг разом наводнили все когда-либо слышанные мною истории о том, как мачты на кораблях обламывались, хотя на палубе ветер не мог даже спичку задуть.

– Я не вижу верхних парусов, сэр, – произнес Гэмбрил дрожащим голосом.

– Не поворачивайте штурвал. Все будет хорошо, – уверенно сказал я.

Нервы у бедняги совсем расстроились. Мои были не многим лучше. До предела возросшее напряжение резко спало, когда я почувствовал, что корабль двинулся вперед, словно уходя у меня из-под ног. Сначала я отчетливо услышал в вышине шелест ветра и тихий скрип рангоута и только затем, много спустя, почувствовал легкое дуновение на своем лице – взволнованном и словно слепом.

Внезапно наш слух поразила более громкая нота, и чернота заструилась по нашим телам, охлаждая их. Мы с Гэмбрилом, оба в облипающей мокрой одежде из тонкой хлопчатой бумаги, затряслись неистовой дрожью. Я сказал ему:

– Вы верно идете, старина. От вас нужно только одно: смотрите, чтобы ветер дул вам в затылок. С этим вы, конечно же, справитесь. Даже ребенок может вести судно по гладкой воде.

– Да, – пробормотал он. – Здоровый ребенок.

Мне сделалось стыдно, оттого что лихорадка, отнявшая силы у всей команды, меня обошла. Мое раскаяние стало еще горше, ощущение собственной никчемности – еще мучительнее, бремя ответственности – еще тяжелее.

В спокойной воде корабль почти сразу набрал ход. Я чувствовал его скольжение и не слышал никаких звуков, кроме загадочного шуршания за бортом. Судно двигалось только вперед, не поднимаясь и не перекатываясь на волнах. Эта гладь уже восемнадцать дней приводила меня в уныние. С самого нашего отплытия мы не встречали такого ветра, который хоть немного оживил бы море.

Бриз внезапно посвежел. Я подумал, что пора увести мистера Бернса. Он имел вид лунатика, который того и гляди начнет бродить по палубе и сломает себе ногу или выпадет за борт. Но, к моему удовлетворению, он стоял на том самом месте, где я его оставил, и был, по видимости, вполне в здравом уме. Только что-то мрачно бубнил себе под нос. Это бормотание удручало.

– Такого бриза не было с тех пор, как мы снялись с рейда, – заметил я деловито.

– У ветра тоже есть сердце, – рассудительно проворчал мистер Бернс. Это были слова совершенно здравомыслящего моряка, однако он не замедлил прибавить: – Хватит мне уже валяться в каюте. Именно для этого момента я и копил силу. Для этого самого. Понимаете, сэр?

Я сказал, будто понимаю, и намекнул, что, на мой взгляд, ему бы лучше спуститься к себе и передохнуть.

Он ответил возгласом негодования:

– Спуститься? Даже речи быть не может, сэр!

Веселенькое дело! Мой старший помощник ужасно мешал мне. Он сразу же принялся меня увещевать. Не видя его в темноте, я чувствовал его безумное возбуждение.

– Вы не умеете правильно себя держать, сэр. Да и откуда вам уметь? От этого шепота и хождения на цыпочках толку не будет. Даже не надейтесь, что таким манером проскользнете мимо этого хитрого злого черта. Ведь он там не дремлет! Если б вы слыхали, какие речи он вел при жизни, у вас бы волосы встали дыбом. Нет-нет! Сумасшедшим старик не был. Он был в таком же здравом уме, как и я. Все дело в его коварстве. Многих оно пугало. Я скажу вам, кто он: вор, а в душе еще и убийца. Думаете, после смерти он изменился? Такие не меняются! Его туша лежит на глубине ста саженей, но он все тот же… На восьми градусах двадцати минутах северной широты.

Мистер Бернс вызывающе фыркнул. Я устало заметил, что, пока он ораторствовал, ветер сделался тише.

– Мне следовало вышвырнуть негодяя за борт, как собаку, – не унимался старший помощник. – Я только ради команды… Вообразите, каково мне было читать по такому мерзавцу заупокойную службу! «Наш усопший брат»! Мне хотелось расхохотаться, а он этого, кстати, не терпел. Думаю, я был единственный, кому хватило духу бросить ему вызов и посмеяться над ним. Когда он заболел, он стал бояться, что… Брат… брат… «усопший брат»… Да я скорее акулу братом назову!

Бриз стих так резко, что мокрые паруса тяжело ударились о мачту. Нас опять настигло проклятие мертвенного безветрия. Казалось, спасения нет.

– Ну и ну! – воскликнул старший помощник испуганно. – Снова штиль!

– Так продолжается уже семнадцать дней, мистер Бернс, – с горечью произнес я, как будто разговаривал с разумным человеком. – Дунет ветер, а потом тишина, а еще через секунду корабль разворачивается и несется черт знает куда.

Мистер Бернс ухватился за неосторожно сказанное мною слово.

– О да! Именно что черт! Старый хитрый черт! – пронзительно прокричал он и разразился таким громким смехом, какого я никогда не слышал.

Это был дразнящий, издевательский хохот с преувеличенно скрипучими нотами пренебрежения, от которых волосы вставали дыбом. Я попятился, совершенно растерянный. На шканцах послышалось смятенное перешептывание, чей-то взволнованный голос прокричал из темноты:

– Это кто там сошел с ума?

Быть может, матросы подумали на своего капитана? Та скорость, с которой бедняги могли передвигаться, не позволяет сказать про них, что они бросились ко мне, тем не менее все они удивительно быстро встали и смогли подняться на ют. Я крикнул им:

– Это старший помощник! Кто-нибудь, двое, держите его!

Я подумал, что представление окончится страшной потасовкой – своего рода битвой привидений, но мистер Бернс вдруг оборвал свой саркастический скрежет и свирепо завопил:

– Ого! Да вы никак заговорили? А я уж решил, будто у вас отнялись языки! Ну что ж, тогда смейтесь! Смейтесь, я вам сказал! Ну, все вместе! Раз, два, три!

Воцарилась минутная тишина – такая глубокая, что можно было бы услышать, как падает булавка. Потом Рэнсом невозмутимо проговорил своим приятным голосом:

– Мне кажется, сэр, он потерял сознание.

Замершая горстка людей ожила, послышались вздохи облегчения.

– Я держу его под руки. Кто-нибудь, возьмите ноги.

Да, нам всем сделалось легче. Он замолчал. На какое-то время. Еще одного взрыва его скрипучего хохота я бы не выдержал. В этом я был уверен. Вдруг Гэмбрил, суровый Гэмбрил, поразил нас новым вокальным номером. Он запел, прося подмены.

– Придите, кто-нибудь! – жалобно раздавались его завывания. – У меня больше нет сил! Сейчас опять начнется, и я не смогу…

Я бросился на корму, и в лицо мне ударил порыв ветра, который ухо Гэмбрила уловило издалека. Паруса на грот-мачте наполнились, издав несколько приглушенных хлопков. Рангоут отозвался тихой жалобой. Я едва успел взять руль в тот самый момент, когда Француз подхватил упавшего Гэмбрила. Оттащив его в сторону и сказав, чтобы он полежал покамест не двигаясь, маленький человечек перенял у меня штурвал и спокойно спросил:

– Как вести, сэр?

– Прямо по ветру. Сейчас принесу вам светильник.

Но Рэнсом уже шел мне навстречу с запасной лампой. Этот человек все замечал, на все обращал внимание, всюду приносил утешение. Проходя мимо меня, он успокоительно заметил, что проглянули звезды. Они и в самом деле начинали проступать. Бриз, пробив ленивую тишину моря, очистил закопченное небо.

Барьер ужасной неподвижности, окружавший нас, как будто мы были заколдованы, рухнул. Почувствовав это, я устало опустился на ограждение светового люка. На воде, вдоль борта корабля, проступила тонкая, очень тонкая полоска белой пены. Впервые за долгое время, за целую вечность. Я бы обрадовался, если бы всех моих мыслей не сковывало тайное чувство вины.

– Как старший помощник? – встревоженно спросил я у Рэнсома, стоявшего передо мной. – Он по-прежнему в обмороке?

– Вот какое странное дело, сэр… – отвечал Рэнсом, явно озадаченный. – Мистер Бернс ни слова больше не сказал, глаза закрыты, но, по-моему, это скорее похоже на крепкий сон.

Я предпочел поверить словам кока, поскольку так было спокойнее или по меньшей мере проще. В глубоком ли обмороке был старший помощник или глубоко спал, мы могли на некоторое время предоставить его самому себе. Неожиданно Рэнсом сказал:

– Наверное, сэр, вам нужен сюртук, сэр.

– Пожалуй, – вздохнул я, но не сдвинулся с места, чувствуя, что новые руки и ноги мне еще нужнее.

Мое тело казалось совсем ни к чему не годным, совершенно изношенным. Оно даже не болело. И все же я поднялся, чтобы надеть сюртук, который подал мне Рэнсом. Когда он сказал, что заберет Гэмбрила, я ответил:

– Хорошо. Я помогу вам снести его на главную палубу.

Как выяснилось, у меня в самом деле были для этого силы. Я мог бы сказать, что больной держался по-мужски, если бы не его постоянные причитания:

– Вы меня не выроните, когда дойдем до лестницы? Вы не уроните меня на лестнице?

Ветер крепчал. Направление было точь-в-точь такое, как нужно. Когда рассвело, мы, осторожно маневрируя, добились того, что фок-реи[19] выровнялись сами (вода оставалась гладкой), после чего пришлось затягивать канаты. Из четырех матросов, которые были на палубе ночью, я видел теперь только двоих. О других двух и не спрашивал. Они сдались. Но я надеялся, что только на время.