Джозеф Конрад – Сердце тьмы (страница 41)

– Прямо руля.

– Есть прямо руля, сэр, – ответили мне тоном терпеливого страдания.

Я опять сошел на шканцы. Предугадать, откуда придет ветер, было невозможно. Вокруг корабля, в какую сторону ни посмотри, чернела сплошная бездонная дыра, и взгляд терялся в ее непостижимой глубине.

Чтобы проверить, убраны ли канаты, я стал осторожно ходить по палубе, ощупывая доски ногой, и вдруг натолкнулся на человека, в котором тотчас узнал Рэнсома, поскольку его тело, не утратившее первоначальной крепости, было на ощупь совсем не таким, как тела других матросов. Он молчал, опершись о шканцевый шпиль. Меня озарило: так вот кто едва не задохнулся от усталости, когда мы подтягивали парус!

– Вы помогали нам с гротом! – приглушенно воскликнул я.

– Да, сэр, – ответил тихий голос Рэнсома.

– Господи, да о чем же вы думали? Вам ведь нельзя!

После некоторой паузы кок ответил:

– Пожалуй что нельзя. – Помолчав еще немного, он быстро прибавил: – Но теперь уже все хорошо.

Эти слова едва уместились между двумя вздохами, выдававшими истинное его состояние. Остальных матросов я не видел и не слышал. Но стоило мне заговорить, над шканцами печально проползло ответное бормотание, здесь и там заколыхались тени. Я велел убрать все с палубы.

– Сэр, я этим займусь, – вызвался Рэнсом.

Как всегда приятное и естественное, звучание его голоса утешало и вместе с тем вызывало сострадание. Этому человеку следовало отдыхать, лежа в постели. Я должен был отослать его с палубы, но он, вероятно, не подчинился бы. Душевных сил у меня осталось так мало, что я даже не сделал такой попытки, а только сказал:

– Смотрите, Рэнсом. Осторожнее.

Возвратившись на ют, я подошел к Гэмбрилу. В свете лампы его лицо, обезображенное глубокими тенями, выглядело мертвенным. Я спросил, как он себя чувствует, но отклика, пожалуй, и не ждал, а потому был поражен сравнительной пространностью ответа.

– От этой лихоманки, сэр, я ослаб что котенок, – произнес Гэмбрил невозмутимо, ибо рулевой ни при каких обстоятельствах не выкажет беспокойства в отношении дел, не касающихся его ремесла. – Стоит мне малость подкопить сил, жар снова валит меня с ног.

Он вздохнул. В его тоне я не уловил упрека, но самих слов было достаточно, чтобы причинить мне острую боль раскаяния. От этого мучительного ощущения я на какое-то время онемел, после чего спросил:

– Сумеете ли вы удержать штурвал, если судно сдаст назад? Нам нельзя допустить, чтобы рулевой механизм поломался. Трудностей у нас и так довольно.

Гэмбрил ответил мне с едва заметной усталостью, что сил у него хватит. Он не выпустит руля из рук – это он мне обещает, но большего обещать не может.

Прямо возле меня возник Рэнсом. Он шагнул ко мне из темноты так внезапно, будто секундой ранее вовсе не существовал. Его взгляд был, как всегда, спокоен, а голос приятен. Он очистил палубу, убрав с нее все канаты, которые сумел найти на ощупь, – рассмотреть что-либо в такой темноте было невозможно. Француз несет вахту на носу. Говорит, у него еще осталась силенка на пару прыжков. При этих словах твердые четкие очертания губ Рэнсома на мгновение тронула легкая улыбка. Его уравновешенный нрав, его серьезные ясные серые глаза были для меня бесценны. Он обладал душой такой же крепкой, как мускулы его тела.

Не считая меня (капитан должен свободно передвигаться по кораблю), Рэнсом был на борту единственным человеком, на чью физическую силу я мог положиться. В какой-то момент я даже подумал, не попросить ли его встать за штурвал, но заколебался, помня о грозном враге, которого он носит в груди. Мои познания в физиологии были скудны, однако мне пришло в голову, что в решительный момент он может внезапно умереть от волнения. Покуда этот страх удерживал слова, готовые сорваться с моего языка, Рэнсом сделал два шага назад и исчез из виду.

Мною тут же овладело беспокойство, как будто я лишился опоры. Шагнув вперед, я тоже вышел из светового круга и словно проник в черноту, стоявшую передо мной как стена. Наверное, именно такой и была первозданная тьма. Она сомкнулась за моей спиной, сделав меня невидимым для рулевого. Сам я тоже ничего не видел. Он был один, я был один, каждый на нашем судне был один в окружении темноты. Исчезли и очертания предметов. Рангоут[17], снасти, паруса, фальшборт[18] – все потонуло в ужасающе гладкой черноте абсолютной ночи.

Вспышка молнии принесла бы мне физическое облегчение. Я молился бы о ней, если бы не боялся грома. Измученный напряжением тишины, я думал, что первый же раскат обратит меня в пыль.

Между тем именно грома и следовало ожидать. Весь одеревенев, я в ужасе затаил дыхание. Ничего не происходило. По нарастающей тупой боли в нижней части лица я понял, что уже бог знает как долго безумно скрежещу зубами. Это невероятно, но до сих пор я не слыхал скрежета. Сделав над собою усилие, поглотившее все мои силы, я заставил челюсть остановиться. Задача эта потребовала внимания, и покамест я был ею занят, меня стало беспокоить странное неровное постукивание по палубе. Звуки слышались по одному, парами и по многу сразу. Пока я пытался разгадать, что это за чертовщина, что-то слегка ударило меня в левый глаз и по моей щеке скатилась гигантская слеза. Капли дождя. Огромные. Предвестники чего-то. Кап-кап-кап…

Обернувшись к Гэмбрилу, я с чувством попросил его крепче держать руль. От волнения мне сделалось трудно говорить. Роковой момент настал. Я затаил дыхание. Постукивание прекратилось так же неожиданно, как и началось. Опять я ощутил невыносимое напряжение – новый поворот пыточного колеса. Не думаю, чтобы я в самом деле кричал, но помню свою тогдашнюю убежденность в том, что ничего другого мне не остается.

Внезапно… Как же это передать? Внезапно тьма превратилась в воду. Иначе не скажешь. Сильный дождь, такой, который называют потопом, не приходит беззвучно. И море, и воздух обыкновенно возвещают его приближение. Но в этот раз было по-другому. Не услышав ни шепота, ни шороха, ни всплеска, не получив ни малейшего, хотя бы призрачного, предупредительного знака, я мгновенно промок до нитки. Правда, вымочить мой костюм большого труда не составило: одет я был в одну пижаму. Вода заструилась по моим волосам и коже, залилась в нос, уши, глаза. За долю секунды я успел порядком наглотаться.

Гэмбрил и вовсе едва не захлебнулся. Он кашлял мучительно и отрывисто, как кашляют тяжелобольные. Я глядел на него, и он казался мне рыбой в аквариуме при свете электрической лампочки – изменчивым сияющим пятном. Только уплыть он не мог. Случилось другое: погасли оба нактоузных светильника. По-видимому, в них затекла вода, хотя прежде я никогда бы такого не предположил, поскольку крепление было вполне надежным.

Исчез последний луч света во Вселенной. Гэмбрил проводил его тихим возгласом смятения. Я ощупью нашел руку рулевого. Как страшно она исхудала!

– Ничего, – сказал я. – Лампы вам не нужны. Вы только следите за тем, чтобы ветер, когда придет, дул вам в затылок. Понимаете?

– Да, сэр… – отозвался Гэмбрил и нервно прибавил: – Но свет бы не помешал.

Все это время корабль стоял неподвижно, как скала. Шум воды, сбегавшей с парусов, рангоута и юта, внезапно прекратился. Из желобов еще некоторое время доносились всхлипы и бульканье, но затем наступила полная тишина, сопровождаемая полной неподвижностью, – знак того, что чары нашей беспомощности еще не рассеялись. Зло притаилось в темноте, готовясь совершить какой-то жестокий выпад.

Я с беспокойством устремился вперед. Для того чтобы уверенно пройти по юту моего злосчастного первого корабля, мне не нужно было зрение. Каждый квадратный фут палубы, со всеми прожилками и узелками на досках, прочно запечатлелся в моей памяти. И вдруг я ни с того ни с сего растянулся плашмя – упал на лицо и руки, запнувшись о какой-то предмет.

Это было что-то большое и живое. Не собака. Скорее овца. Но мы не везли на борту никаких животных. Откуда могло животное… Ко всем моим страхам прибавился еще один, фантастический, и я не мог ему противостоять. Вставая, я почувствовал, как волосы у меня на голове зашевелились. Мой испуг не был испугом человека, чей разум продолжает сопротивляться. То был совершенный ужас – безграничный и, так сказать, невинный, детский.

Я увидел Это – это Существо! Тьма, большая часть которой только что превратилась в воду, немного поредела, и я смог различить его очертания. Но старшего помощника, взобравшегося на палубу на четвереньках, я не узнавал до тех пор, пока он не попытался встать, да и тогда первая моя мысль была о медведе.

Он зарычал именно по-медвежьи, когда я обхватил его туловище, которое он закутал в огромное зимнее пальто из какого-то ворсистого материала, – слишком тяжелое по тогдашнему его состоянию. Невероятно исхудавшее тело едва прощупывалось под толстой тканью, но рык казался осязаемым и даже содержал в себе некоторый смысл. Проклятый корабль, набитый трусами, которые ходят на цыпочках! Неужто нельзя топнуть ногой и взяться за брасы? Неужто никто из этих отпетых увальней не может заорать во все горло и рвануть канат?

– Если увиливать от работы, сэр, ничего путного не выйдет, – продолжал мистер Бернс, атакуя меня в лоб. – Мимо этого старого душегуба потихоньку не проскользнешь. Нет, вы должны идти против него смело – как я. Смелость – вот чего вам не хватает. Покажите ему, что вам дела нет до его чертовых выходок. Выбранитесь от души!