Джозеф Конрад – Сердце тьмы (страница 40)

Верный Рэнсом зажег нактоузные[14] лампы и, скользя как тень, приблизился ко мне.

– Может быть, сэр, вы спуститесь и попробуете чего-нибудь покушать? – предложил он.

Его тихий голос заставил меня вздрогнуть. Я смотрел за борт, ничего не говоря и ничего не чувствуя – даже усталости собственного тела. Злые чары одолели меня.

– Рэнсом, – произнес я отрывисто, – как долго я несу вахту на палубе? Я начинаю терять счет времени.

– Двенадцать дней, сэр. А с тех пор, как мы снялись с якоря, минуло две недели. – В звучании его ровного голоса теперь слышалась скорбь. Подождав немного, он прибавил: – Кажется, сегодня впервые может пойти дождь.

В самом деле, на горизонте висела широкая тень, совершенно застилавшая низкие звезды. Те же, что были выше (я только сейчас, подняв глаза, заметил это), светили сквозь дымчатую пелену. Откуда она взялась, как заползла настолько высоко? Вид у нее был зловещий.

Рэнсом повторил свое приглашение, и я спустился, чтобы, выражаясь его словами, «попробовать что-нибудь покушать». Увенчалась ли попытка успехом, я не знаю. Полагаю, в те дни мое существование поддерживала обыкновенная еда, но я не запомнил никакой пищи, кроме непобедимой боли, которая, словно некий дьявольский напиток, одновременно и будоражила, и поглощала меня.

То был единственный период в моей жизни, когда я пытался вести дневник. Хотя нет, не единственный. Годы спустя, в пору духовной отчужденности от остального мира, я тоже много дней кряду записывал мои мысли и происходившие события. Но тогда, на корабле, это было в первый раз. Не помню, как такая идея пришла мне в голову и как ко мне в руки попали карандаш и записная книжка. Не могу себе представить, чтобы я искал их нарочно. Как бы то ни было, они, я думаю, помогли мне не сойти с ума от разговоров с самим собой.

Это, наверное, странно, но в обоих случаях я брался вести дневник при таких обстоятельствах, из которых не рассчитывал, как говорится, выкарабкаться. Того же, что мои записи меня переживут, я тоже ожидать не мог. Следовательно, не самовлюбленность руководила мною, а потребность в облегчении души.

Приведу еще один отрывок из тогдашних моих записей. Эти разрозненные строки, которые теперь мне самому кажутся призрачными, были нацарапаны в тот самый вечер.

«В небе происходит какое-то разрушение, словно воздух, по-прежнему неподвижный, начинает разлагаться. Тучи висят, но будет ли дождь или ветер, неясно. Странно, до чего это меня беспокоит. Я чувствую себя так, будто все мои грехи предстали передо мною. Причина, надо полагать, в том, что корабль неподвижен, не слушается руля, и у меня нет дела, которым я мог бы отвлечь мое безумное воображение от катастрофических картин нашего возможного будущего. Чего нам ждать? Ничего. Или всего. Вероятно, на нас налетит неистовый шквал. На палубе пятеро матросов, а силы у них на двоих. Ветер может унести наши паруса. Они подняты все, до последней нитки, с тех пор как мы вышли из устья реки Менам. Это было пятнадцать дней назад… или пятнадцать веков. Вся моя жизнь до того рокового момента кажется мне чем-то бесконечно далеким, бледнеющим воспоминанием о беззаботной юности, лежащей по другую сторону тени. Да, паруса может сдуть. Для нас это будет равносильно смертному приговору. Закрепить новые нам не под силу – звучит невероятно, но это так. Мачта тоже может сломаться. Во время штормов корабли теряют мачты, если команда работает недостаточно быстро, а мои матросы совсем не в состоянии поворачивать реи. Мы окажемся в положении того, кому связали руки и ноги, перед тем как перерезать горло. Но ужаснее всего, что я страшусь выйти на палубу и посмотреть нашей судьбе в лицо. Я должен это сделать, они это заслужили – и судно, и матросы (те из них, кто готов напрячь по моей команде последние силы). Но я медлю. Боюсь даже взглянуть на то, что начнется. Мой первый корабль… Теперь мне ясно, почему в прошлом меня всегда преследовало странное чувство неуверенности, незащищенности. Я догадывался: ничего хорошего из меня не выйдет. И вот подтверждение. Я уклоняюсь от исполнения долга. Я ни на что не годен».

В тот момент или, возможно, на мгновение позже я заметил Рэнсома, стоящего передо мной. Выражение его лица испугало меня. Оно показалось мне каким-то непонятным.

– Кто-нибудь умер? – воскликнул я.

Теперь настал его черед испугаться.

– Умер? Насколько мне известно, нет, сэр. Я спускался в носовой кубрик минут десять назад и мертвецов там не видел.

– Вы меня напугали.

Звук его голоса был мне очень приятен. Он объяснил, что заходил закрыть иллюминатор в каюте старшего помощника, на случай если начнется дождь.

– Мистер Бернс даже не заметил меня, – прибавил Рэнсом.

– Как обстоит дело снаружи? – спросил я.

– Все почернело, сэр. Что-то надвигается. Это наверняка.

– Надвигается с какой стороны?

– Отовсюду.

Не убирая локтей со стола, я механически повторил:

– Отовсюду. Наверняка.

Рэнсом не уходил из каюты, как будто хотел что-то сделать, но колебался. Вдруг я спросил:

– По-вашему, мое место на палубе?

Он ответил тотчас, но без какого-либо особого выражения:

– Да, сэр.

Я быстро вскочил на ноги, он пропустил меня к выходу. Проходя по коридору, я услыхал голос мистера Бернса:

– Эконом, закройте, пожалуйста, дверь в мою каюту!

– Разумеется, сэр, – отозвался Рэнсом несколько удивленно.

Я думал, будто все мои чувства притупились до совершенного равнодушия, однако стоять на палубе оказалось ничуть не легче прежнего. Непроницаемая чернота так плотно обступила корабль, что, казалось, протяни руку за борт – и дотронешься до какой-то сверхъестественной субстанции. Все это производило впечатление непостижимого ужаса и невыразимой таинственности. Немногочисленные звезды лили тусклый свет на один лишь корабль, не бросая отсветов на воду. Их лучи пронзали пространство, которое словно заполнилось сажей. Ничего подобного мне еще не приходилось видеть. Угрожающее кольцо замкнулось, не оставив даже намека на то, каких перемен нам ждать и откуда.

У руля по-прежнему никого не было. На судне царила полнейшая неподвижность. Если небо почернело, то море, чего доброго, могло затвердеть. Не имело смысла оглядываться по сторонам, ища каких-нибудь знаков и пытаясь угадать, когда настанет роковой момент. Было ясно, что в назначенный час тьма беззвучно поглотит последние звезды, горящие над нашим кораблем. Конец всему настанет, не предваряемый ни вздохом, ни шорохом, ни бормотанием. Наши сердца замрут, как часы, у которых кончился завод.

Невозможно было избавиться от ощущения, что скоро все завершится. Обступившая меня тишина казалась началом смерти. В этом было нечто успокоительное, как будто моя душа внезапно примирилась с вечной слепотой и неподвижностью.

Единственным, что еще не распалось во мне, был инстинкт моряка. Я сошел с юта на шканцы. Свет звезд, казалось, умирал, не достигая этого места, но, тихо окликнув матросов, я все же увидел в темноте две или три очень неясные тени, которые приближались ко мне.

– Мы все здесь, сэр, – произнес чей-то голос.

Другой голос тревожно уточнил:

– Все, кто к чему-то годен.

Оба голоса прозвучали очень глухо. Я не услышал в них ни рвения к работе, ни желания противостоять мне. Мои матросы хотели мне сказать лишь то, что сказали.

– Нужно постараться подтянуть грот[15], – проговорил я.

Тени, качнувшись, беззвучно уплыли. Эти люди превратились в привидения самих себя, а веса горстки бестелесных существ недостаточно для того, чтобы удерживать канаты. Если парус может быть подтянут одной лишь силой духа, то именно такое чудо и произошло в тот вечер на моем корабле, ибо мускульной силы, необходимой для этой задачи, у нас не набралось бы, даже собери я всю команду, а не только тех несчастных, кто вышел на палубу. Большую часть работы я взял, конечно, на себя. Матросы, спотыкаясь и тяжело дыша, ходили за мной от каната к канату. Они трудились как титаны. Подтяжка грота отняла у нас не менее получаса. За все это время бесконечная чернота не издала ни звука. Когда последняя снасть была закреплена, мои глаза, привыкшие в темноте, различили фигуры людей, в изнеможении перегнувшихся через поручни или опустившихся на люки. Кто-то, упав на кормовой шпиль[16], судорожно глотал воздух. Среди таких подчиненных я возвышался как башня, как воплощение силы. Невосприимчивый к болезням тела, я изнывал только душой. Проведя несколько времени в борьбе с тяжестью своих грехов и с чувством собственной никчемности, я сказал:

– А теперь мы пойдем на корму и выровняем грот-рей. Это, пожалуй, последнее, чем мы можем помочь нашему судну. Дальше будь что будет.

Глава 6

Когда мы поднялись на ют, мне пришло в голову, что все это время кто-то должен был стоять у штурвала. Мой голос был не многим громче шепота, когда я возвысил его, чтобы окликнуть рулевого. В ответ на мой призыв в свете кормовой лампы возник бесшумный и безропотный дух, помещавшийся в измученном лихорадкой теле. Ярко высвеченная голова с запавшими глазницами резко выделялась на фоне черноты, которая поглотила наш мир, поглотила Вселенную. Оголенное предплечье, лежащее на верхних рукоятях руля, словно испускало собственное свечение. Обращаясь к этой сияющей фигуре, я тихо произнес: