Джозеф Конрад – Сердце тьмы (страница 39)

Наружность молодого человека, изначально не самая привлекательная, отнюдь не выиграла от неизменной сизоватой бледности. Болезнь поразительным образом проявила неправильность его черт, хотя со многими другими она вела себя иначе. Нездоровье словно подчеркивало общие свойства истощенного лица: в ком-то выявляло неожиданное благородство, в ком-то – силу. А один из матросов приобрел поистине комический вид. Это был подвижный низкорослый человечек с выдающимся подбородком и нависающим носом, как у балаганной куклы по имени Панч. Товарищи по неизвестной мне причине звали его Французом. Может, он и был родом из Франции, но я ни разу не слышал, чтобы он сказал по-французски хоть слово.

Когда я видел его за штурвалом, у меня на душе становилось спокойнее. В подкатанных синих штанах из грубой бумажной ткани (одна штанина бывала завернута чуть выше другой), в чистой клетчатой рубашке и белой парусиновой шапке, очевидно самодельной, он выглядел по-своему щеголевато, а то, что походка его упорно сохраняла бодрую упругость, хотя бедняга не мог не спотыкаться, свидетельствовало о неукротимости духа.

Был еще матрос по фамилии Гэмбрил – единственный человек на борту, чьи волосы уже тронула седина. По своей наружности он принадлежал к суровому, аскетическому типу. Я помню все лица, помню, как они трагически таяли на моих глазах, но имена уже стерлись из памяти.

Разговоры между нами были очень немногословны и применительно к нашему положению могли показаться легкомысленными. Мне всякий раз приходилось делать над собой усилие, чтобы посмотреть моим людям в глаза. Укоризненных взоров, которых следовало ожидать, я не встречал, но и без этого страдальческое выражение их лиц причиняло мне немалые мучения. Выглядеть здоровыми они не могли, что же до остального, то я до сих пор спрашиваю себя: в чем – в умении ли сдерживать душевные порывы или в гибкости умов, способных к сочувствию, – заключалась причина той восхитительной стойкости, которой они снискали мое неумирающее уважение?

Я же не мог похвастать ни особой сдержанностью души, ни тем, что вполне владею собственным умом. Временами я чувствовал себя так, будто рассудок мой не просто помрачился, но вовсе меня оставил. Иногда я даже не смел раскрыть рот из боязни выдать себя каким-нибудь безумным воплем. По счастью, я должен был лишь командовать, а команда успокаивающе действует на того, кто ее отдает. Кроме того, как моряк, как вахтенный командир я сохранил достаточно здравого смысла. Мое помешательство было сродни помешательству плотника, мастерящего коробку: он может мнить себя хоть царем иерусалимским – коробка от этого не перестанет быть коробкой. Я не того опасался, что отдам неверный приказ. Я боялся непроизвольно издать резкую ноту, способную пошатнуть мое равновесие. Опять же по счастью, кричать мне не приходилось. В напряженной тишине нашего мира даже самый тихий звук разносился, как под сводами галереи шепота. Ужас положения заключался в том, что единственный голос, который я слышал, был моим собственным. Ночью он особенно гулко и одиноко отдавался от неподвижных полотнищ парусов.

Мистер Бернс, по-прежнему сидевший на своей кровати с загадочно-решительным видом, теперь сделался ворчлив. Наши разговоры были непродолжительны (не более пяти минут), но часты. Я то и дело нырял в закрытую часть судна, чтобы зажечь трубку: табака я потреблял не много, просто она постоянно гасла. Говоря по правде, я был так неспокоен, что не мог даже толком курить. С неменьшим успехом, чем в каюте, я мог бы чиркать спичкой, не покидая своего капитанского поста, и держать ее в руке до тех пор, пока она не начнет обжигать мне пальцы. И все же я предпочитал спускаться. Это создавало хотя бы какое-то разнообразие, хоть ненадолго позволяло отдохнуть от неослабевающего напряжения.

А мистер Бернс через свою открытую дверь видел меня, конечно же, каждый раз, когда я проходил мимо. Опустив подбородок на поднятые колени и устремив вперед неподвижный взор зеленоватых глаз, он являл собою фигуру довольно странную, а для меня так и вовсе малопривлекательную, поскольку я знал, какая безумная идея засела в его голове. Тем не менее разговаривать с ним мне иногда приходилось. Однажды он посетовал на то, что на корабле очень тихо. Долгими часами он лежал, не улавливая ни звука и потому не зная, куда ему деваться от тоски.

– Даже когда Рэнсом хлопочет в камбузе, бывает так тихо, будто все на корабле уже поумирали, – ворчал мистер Бернс. – Разве только ваш голос иногда слышится, сэр, но этого недостаточно, чтобы я мог возвратить себе бодрость духа. Что такое творится с людьми? Неужто не осталось никого, кто мог бы петь за работой?

– Никого, мистер Бернс, – сказал я. – Матросы боятся лишний раз вздохнуть – так мало у них сил. Иной раз, когда я отдаю команду, находится не более трех человек, способных взяться за дело.

– Никто еще не умер, сэр? – в страхе выпалил старший помощник.

– Нет.

– Этого нельзя допускать, – заявил мистер Бернс энергически. – Если он доберется до кого-нибудь одного, то утащит и всех остальных.

В ответ я гневно раскричался. Наверное, даже выругался. Пугающее пророчество нанесло сильный удар по остаткам моего самообладания. Сутками напролет бодрствуя перед лицом врага, я и без того страдал от ужасных видений. Я представлял себе, как корабль дрейфует во время штиля, а при слабом ветре покачивается на волнах, пока мы все медленно умираем, лежа на палубах. Как известно, такое иногда случается.

На мой взрыв мистер Бернс ответил таинственным молчанием.

– Послушайте, – сказал я, – вы ведь сами не думаете того, что говорите. Вы не можете так думать. Я имею право ожидать от вас поддержки и совсем не такие слова должен слышать. Положение мое достаточно печально и без ваших глупых фантазий.

Он остался непроницаем. Свет падал на его лицо так, что я даже не мог наверняка сказать, в самом деле он слабо улыбнулся или мне это показалось. Переменив тон, я снова заговорил:

– Положение, знаете ли, становится отчаянным, и вот что пришло мне в голову: если уж на юг мы продвинуться не можем, то не попробовать ли нам повернуть на запад, чтобы встретить почтовый пароход? Там мы могли бы по крайней мере получить немного хинина. Как по-вашему?

– Нет, нет, нет! – закричал мистер Бернс. – Не делайте этого, сэр! Мы ни на секунду не должны показывать старому негодяю спину. Иначе он нас одолеет!

Я ушел. Бернс сделался невыносим. Его поведение очень походило на одержимость. В том, однако, что идея моя никуда не годилась, он был прав. По зрелом размышлении я и сам от нее отказался. Стоило ли менять курс ради призрачной надежды встретиться с почтовым пароходом, если ветер (хотя бы иногда) все же позволял нам пробиваться на юг? Он был по меньшей мере достаточно силен, чтобы поддерживать в нас надежду. А уйдя на запад, я рисковал попасть туда, где нет даже и такого своенравного бриза. Что тогда? Мое кошмарное видение могло сбыться, и через несколько недель какие-нибудь моряки, к своему ужасу, нашли бы нас всех мертвыми.

После обеда Рэнсом принес мне чашку чаю и, пока ждал с подносом в руках, заметил, сообщив своему тону именно такое сочувствие, какое было нужно:

– Вы хорошо держитесь, сэр.

– Да, – сказал я, – нас с вами как будто забыли.

– Забыли, сэр?

– Да. Та дьявольская лихорадка, которая овладела нашим кораблем, упустила нас из виду.

Ответив на мои слова приятным, умным, быстрым взглядом, Рэнсом удалился. Мне вдруг пришло в голову, что я разговаривал некоторым образом в манере мистера Бернса. Это вызвало у меня раздражение. Хотя, в отличие от старшего помощника, я, забывшись в тяжелую минуту, думал о нашей беде скорее как о живом противнике, нежели как о мертвеце.

Да, дьявольская лихорадка покамест не трогала ни меня, ни Рэнсома, но в любой момент могла поразить и нас. С этой мыслью нужно было бороться, любой ценой удерживать ее на расстоянии вытянутой руки. Я даже помыслить боялся о том, что Рэнсом, на котором держалось все судовое хозяйство, мог слечь. А если слягу я? Мистер Бернс еще слишком слаб и может стоять, только держась за кровать, а второй помощник дошел до состояния полного слабоумия. Так что же будет с командой? Невозможно было себе представить. Вернее, наоборот: представить это было даже слишком просто.

Я стоял на юте один. Корабль не слушался руля, и я отпустил рулевого посидеть или полежать где-нибудь в тени. У людей оставалось так мало сил, что расходовать их понапрасну не следовало. Суровый седобородый Гэмбрил (это он был тогда за штурвалом) охотно согласился отдохнуть, но от слабости, бедняга, не мог попросту сойти по лестнице со шканцев. Ему пришлось повернуться боком и обеими руками держаться за латунный поручень. Сердце разрывалось от этого зрелища. Между тем Гэмбрил не был ни в существенно худшем, ни в существенно лучшем состоянии, чем остальные шестеро жертв лихорадки, которых мне удалось собрать в тот день на палубе.

День выдался ужасающе безжизненный. Несколько суток кряду вдалеке появлялась вереница низких облаков. Белые массы с темными извилинами лежали на воде неподвижно и казались чуть ли не каменными и все же постоянно едва уловимо меняли очертания. К вечеру они обыкновенно исчезали, но на этот раз дождались заходящего солнца. Оно тлело, окруженное ими, пока наконец не закатилось. Усталые звезды аккуратно в срок зажглись над верхушками мачт, но воздух остался все также удушлив.