Джозеф Конрад – Сердце тьмы (страница 37)

– Я слышал, сэр. Думал выйти и помочь вам, но вы ведь знаете…

– Нет-нет, вам, разумеется, нельзя перенапрягаться. А матросы, кстати, еще и ложатся ночью прямо на палубе. От этого тоже пользы мало.

Кок согласился. Но взрослые мужчины не дети, за ними не уследишь. К тому же их можно понять: на палубе ночью свежо… Сам-то он, конечно, так бы не поступил.

Рэнсом и правда был разумный малый, однако и другие едва ли заслуживали обвинения в обратном. Последние несколько дней мы изнывали от зноя, как в пещи огненной. Нельзя упрекать людей за недальновидное, но естественное желание насладиться кратковременным облегчением, когда ночь приносит обманчивую прохладу и сквозь тяжелый влажный воздух видны мерцающие звезды. Кроме того, команда так ослабла, что теперь мы почти ничего не могли сделать, не созывая к брасам всех, кто кое-как стоит на ногах. Нет, отчитывать их не имело смысла. Оставалось лишь верить в благотворное действие хинина.

И я верил. Всем сердцем верил. Чудесный порошок спасет и людей, и судно, разрушит своей целебной силой злые чары. Мы наверстаем упущенное время, погода наладится. Таинственное зло будет побеждено, и ни штили, ни болезни уже не помешают мне благополучно совершить первый капитанский рейс на моем первом корабле. Хинин стал для меня драгоценнее золота, но если золота всем вечно не хватает, то его, хинина, было у нас вполне довольно. Открыв сундук, чтобы взвесить дозы, я протянул руку к нераспечатанной бутылке с таким чувством, словно это была панацея, взял ее и развернул бумагу. С обоих концов, сверху и снизу, она оказалась незаклеенной.

К чему излагать всю последовательность шагов, мгновенно приведших меня к ужасающему открытию? Вы уже догадались, в чем оно состояло. В сундуке была обертка от хинина, была бутылка, а в бутылке был белый порошок – какой-то белый порошок. Но не хинин! Мне хватило одного взгляда, чтобы это понять. Дурное предчувствие возникло у меня еще до того, как я снял бумагу. Стоило мне только взять бутылку в руки, я ощутил непривычную тяжесть. Хинин легкий, как перо, а я из-за нервного напряжения стал очень чуток. Стекляшка разбилась. Неизвестное вещество заскрипело под ногами. Я схватил вторую бутылку, затем третью. И опять уже по весу все понял. Бутылки одна за другой полетели на пол. Я не нарочно бросал их. Они выскальзывали у меня из пальцев, как будто я лишился последних сил.

Как известно, сильное душевное потрясение само помогает своей жертве не сломаться, на некоторое время лишая ее чувствительности. Я вышел оглушенный, как будто меня ударили по голове чем-то тяжелым. Рэнсом, стоявший в дальнем конце кают-компании с тряпкой для вытирания пыли, смотрел на меня, раскрыв рот. Не думаю, чтобы я был похож на помешанного. Скорее кок мог подумать, будто я очень спешу, потому что я выбежал на палубу. Когда ты на корабле, любые трудности и опасности следует встречать именно на палубе – вот пример выучки, переросшей в инстинкт.

Если при сложившихся обстоятельствах я повел себя инстинктивно, это свидетельствовало о том, что рассудок на какое-то время меня покинул. Я, бесспорно, утратил равновесие, сделался жертвой импульса – иначе, дойдя до лестницы, не повернул бы и не бросился к двери мистера Бернса.

Его безумный вид излечил меня от собственного умопомрачения. Он сидел на койке, тело казалось невероятно длинным, голова была склонена немного набок, на лице застыло выражение странного самодовольства. Подняв тонкую, как трость, руку, он сверкнул ножницами, зажатыми в дрожащих пальцах, и прямо на моих глазах попытался вонзить их себе в горло. Я был до некоторой степени потрясен, но не настолько, чтобы крикнуть ему: «Прекратите! О боже! Что вы делаете?»

Как оказалось, мистер Бернс просто расходовал свои силы, которые еще не вполне к нему возвратились, на стрижку густо разросшейся рыжей бороды. На коленях у него лежало большое полотенце, и при каждом движении ножниц с подбородка дождем сыпались жесткие рыжие волоски, похожие на кусочки медной проволоки.

Когда он ко мне обернулся, лицо его имело более фантастически-несуразный вид, чем может присниться в самом безумном сне: одна щека, мохнатая, словно горела огнем, а другая, голая, ввалилась. На остриженной стороне одиноко пламенел длинный свирепый ус. Мой старший помощник замер как громом пораженный, и раскрытые ножницы застыли в его руке, когда я жестоко, без всякой подготовки, шестью словами прокричал ему о случившемся.

Глава 5

Услышав лязг выпавших ножниц и увидев, как мистер Бернс, рискуя упасть, всем телом свесился с койки, чтобы поднять их, я возвратился к лестнице и вышел на палубу. В глаза тотчас ударило сверкание моря – великолепного в своем бесплодии, в своей монотонности и безнадежности под пустым куполом неба. Безвольно обвисшие паруса застыли: их неподвижные складки казались высеченными из гранита.

Я выскочил так стремительно, что матрос, стоявший у руля, вздрогнул. Вверху скрипнул блок, хотя с чего ему было скрипеть, я не знал. Звук напомнил мне птичий посвист. Потом весь мир вновь погрузился в бесконечное безмолвие, и я долго-долго смотрел в эту пустоту, сквозь которую, преследуя некую таинственную цель, обильно струилось солнце. Вдруг прямо возле меня раздался голос Рэнсома:

– Я уложил мистера Бернса обратно в постель, сэр.

– Да.

– Он, сэр, с чего-то вздумал встать, но, как только отпустил край кровати, свалился. Однако бреда у него, по-моему, нет.

– Нет, – тупо повторил я, не глядя на Рэнсома.

Он подождал немного, затем осторожно, словно боясь меня обидеть, произнес:

– Мне думается, сэр, этот порошок лучше не выбрасывать. Я могу замести почти все до последней крошки, а потом просеять, чтобы выбрать осколки. Прямо сейчас и займусь этим. Завтрак надолго не отложится – от силы минут на десять.

– О да, – отвечал я с горечью, – завтрак подождет. Соберите все до последней крупицы и вышвырните, к чертям, за борт!

Снова воцарилась глубокая тишина. Когда я обернулся, Рэнсом, спокойный, рассудительный Рэнсом, уже исчез. Вопиющая безлюдность моря действовала на мой мозг как яд. Я окинул судно болезненным взглядом, и оно представилось мне плавучей могилой. Кто не слышал историй о найденных в море бесцельно дрейфующих кораблях, на борту которых все умерли? Я посмотрел на рулевого, и мне вдруг захотелось поговорить с ним. Словно угадав мое намерение, он бросил на меня вопросительный взгляд, но я, так ничего и не сказав, сошел вниз, чтобы какое-то время побыть со своей огромной бедой наедине. Когда я проходил мимо открытой двери мистера Бернса, он меня увидел и сердито произнес:

– Ну так что же, сэр?

– Ничего хорошего, – ответил я.

Мистер Бернс, возвращенный в постель, прикрывая волосатую щеку ладонью, пробубнил:

– Чертов кок отнял у меня ножницы.

В эти минуты я испытывал такое сильное напряжение, что от жалоб старшего помощника мне хуже не сделалось.

– Он считает: я сошел с ума, – или как? – проворчал мистер Бернс, очень, по видимости, рассерженный.

– Не думаю, – сказал я и поглядел на больного как на образец самообладания.

Во мне даже зародилось нечто наподобие восхищения этим человеком, который (если не принимать во внимание вопиющей материальности неостриженной половины его бороды) так сильно приблизился к бесплотному состоянию, как только можно приблизиться, не расставшись с жизнью. Я заметил его противоестественно заострившийся нос, заметил впадины на висках и позавидовал ему. Он до того истаял, что очень скоро, вероятно, умрет. Счастливец! Для него конец уже совсем близок, а мне предстоит еще долго носить в себе сумбур страданий, сомнений и самообвинений. Я буду жить, не желая принимать ужасную правду моего положения. Не удержавшись, я пробормотал:

– У меня такое чувство, будто я и сам схожу с ума.

Старший помощник устремил на меня призрачный взгляд, но в остальном сохранял удивительное спокойствие.

– Я всегда знал: он еще сыграет с нами какую-нибудь убийственную шутку, – заявил мистер Бернс, сделав особое ударение на слове «он».

Нелепость этого ответа поразила меня, но я не имел ни намерения спорить, ни душевных сил. Моя болезнь заключалась в равнодушии, в прогрессирующем параличе всякой надежды, потому я лишь неподвижно смотрел на мистера Бернса, а он между тем продолжал:

– Что? Не верите? А чем же вы тогда все это объясните? Как, по-вашему, это могло случиться?

– Случиться? – повторил я. – Да, как, черт побери, это случилось?

В самом деле, поразмыслив, я подумал, что едва ли кто-то просто так опустошил бутылки, заполнил их другим порошком, снова обернул бумагой и поставил на место. За этим коварным обманом должен был стоять какой-то умысел. Нам словно мстили, но за что? Или кому-то пришло в голову так дьявольски над нами подшутить? Мистер Бернс имел на этот счет свою версию и торжественно изложил мне ее зловеще гулким голосом. Она была проста.

– Полагаю, он выручил в Хайфоне фунтов пятнадцать.

– Мистер Бернс! – вскричал я.

Старший помощник утвердительно качнул головой, нелепо торчавшей над поднятыми ногами, которые были словно одетые в пижаму палки с огромными голыми ступнями на концах.

– А что? На востоке хинин дорог. В Тонкине этого снадобья очень не хватает. Так почему бы не продать наши запасы? Вы не знали старика. А я знал и пытался ему противостоять. Он не боялся ни Бога, ни дьявола, ни людей, ни ветра, ни моря, ни собственной совести. Думаю, он все и вся ненавидел, но умирать ему, пожалуй, было страшно. Я единственный, кто пытался бороться с ним. Однажды, когда он заболел, я подступил к нему и заговорил прямо. Он испугался: подумал, я хочу свернуть ему шею. Будь его воля, мы бы, пока он не умер, пробивались против северо-восточного муссона, да и потом тоже – до скончания века. Точно «Летучий голландец» Китайского моря! Ха-ха!