Джозеф Конрад – Сердце тьмы (страница 36)

– Вы не знали этого покойника, – слабо выдохнул больной.

– Не знал. Но и он меня тоже. А значит, ему не с чего быть на меня в обиде.

– На борту есть и другие люди, – не унимался мистер Бернс.

В этой жуткой безумной фантазии я начинал ощущать коварное посягательство на торжество здравого смысла.

– Вам не следует так много разговаривать. Вы переутомитесь.

– Кроме того, сам корабль… – продолжал старший помощник упрямым шепотом.

– Довольно, ни слова больше, – сказал я и, войдя в каюту, положил руку ему на лоб.

Жара не было. Я удостоверился, что ужасающее безумие коренится в самом Бернсе, а не в его бо-лезни, которая, по видимости, отняла у него все физические и умственные силы, оставив одну навязчивую идею.

В следующие несколько дней я старался не давать старшему помощнику возможности высказаться. Лишь торопливо бросал ему пару ободряющих слов, проходя мимо его каюты. Думаю, он, если бы мог, не раз окликнул бы меня, но он не мог. Тем не менее однажды после обеда Рэнсом сказал мне, что мистер Бернс «похоже, чудесно идет на поправку».

– А он не говорил вам в последнее время ничего странного? – спросил я как бы между делом.

– Нет, сэр, – ответил Рэнсом, удивленный прямотой моего вопроса, но немного погодя невозмутимо прибавил: – Этим утром, сэр, он сказал мне, что напрасно похоронил нашего старого капитана прямо, так сказать, у нас на пути – на выходе из залива.

– Это, на ваш взгляд, не странно?

Я с доверием посмотрел в умное спокойное лицо, на которое болезнь, скрытая в груди, набросила прозрачный покров осторожности. Рэнсом не знал, странны слова старшего помощника или нет. Не думал об этом. Слегка улыбнувшись, он со свойственным ему сдержанным проворством упорхнул от меня по своим нескончаемым делам.

Прошло еще два дня. Мы продвинулись немного, совсем немного, из самой глубины к центру Сиамского залива. При всем том ликовании, которым я встретил мое назначение, полученное так внезапно благодаря содействию капитана Джайлса, я немного тревожился, как будто опасаясь, что за удачу придется платить. Но ведь я все профессионально взвесил. Я был в своем деле достаточно сведущ (так по крайней мере мне казалось). Чутье, присущее только тем, кто выбрал себе занятие по призванию и любит его, подсказывало мне, что я готов. Это чувство казалось мне совершенно естественным – естественным, как воздух. Без него я не представлял себе жизни.

Чего я ожидал, не знаю. Быть может, только той особой насыщенности существования, в которой заключена квинтэссенция юношеских стремлений. Чего я определенно не ожидал, так это ураганов. Ведь их в Сиамском заливе не бывало. Но точно так же не ожидал я и того, что окажусь связан по рукам и ногам, причем, как выяснилось впоследствии, совершенно безнадежно.

Не то чтобы злой дух совершенно не позволял нам двигаться. Здесь и там проходили загадочные течения, чью скрытую силу мы ощущали только благодаря окаймлявшим восточный берег островам, которые сменяли друг друга в поле нашего зрения. Ветры тоже были – непостоянные, обманчивые. Они пробуждали в нас надежды только с тем, чтобы разбить их, оставив нам горькое разочарование. Едва посулив кораблю продвижение, они, вздыхая, умирали, и на смену им приходила немая неподвижность. Оказавшись во власти враждебных течений, мы теряли землю из виду.

Центром фатального круга был остров Ринг, чей черный гребень громоздился над зеркальной гладью среди множества других островков, напоминая тритона в окружении мелкой рыбешки. Он не отпускал нас от себя, день за днем маяча у нас перед глазами. Не однажды, когда поднимался попутный бриз, я различал очертания острова Ринг в быстро гаснущих сумерках и надеялся, что вижу его в последний раз. Напрасная надежда. За ночь капризные ветры отнимали у нас все, чего мы добились в короткую пору везения, и на рассвете черный остров казался еще более пустынным, неприветливым и мрачным, чем прежде.

– Нас, честное слово, не иначе как заколдовали, – сказал я однажды мистеру Бернсу, стоя по обыкновению на пороге его каюты.

Мой старший помощник определенно находился на пути в мир живых, хотя пока еще нельзя было сказать, что он возвратился к нам окончательно. Сидя на кровати, он таинственно кивнул своей иссохшей головой в знак мудрого согласия.

– Догадываюсь, о чем вы подумали, – сказал я. – Но вы ведь не можете всерьез ждать, что я поверю, будто погоду в этой части света испортил покойник. Хотя она, очевидно, испорчена вконец. Морские и береговые бризы разбиты на маленькие кусочки. Дольше пяти минут ветер не держится.

– Уже скоро я смогу подняться на палубу, – пробормотал мистер Бернс, – тогда поглядим.

Было ли это обещанием вступить в борьбу со сверхъестественными злыми силами, я не знаю. В любом случае мне требовалась отнюдь не такая помощь. Чтобы не упустить ни единой возможности хоть немного продвинуть судно на юг, я дневал и ночевал на палубе. Старший помощник был, очевидно, еще слаб и не вполне освободился от своей навязчивой идеи, на которую я смотрел как на проявление болезни. И все же не следовало разубеждать его в том, что скоро он выздоровеет. Я сказал:

– Мы все будем вам очень рады, мистер Бернс. Если вы и впредь продолжите так быстро поправляться, то скоро станете здоровее многих на этом корабле.

Мои слова были ему приятны, но крайнее истощение превратило его самодовольную улыбку в жуткий оскал длинных зубов под рыжими усами.

– А разве ребята, матросы, не поправляются? – спросил он, поглядев на меня с выражением совершенно трезвой обеспокоенности.

Ответив ему лишь неопределенным жестом, я отошел от двери. На самом деле болезнь вела с нами ту же хитрую игру, что и ветер. Она переходила от человека к человеку, кого-то задевая сильнее, а кого-то легче, но всегда оставляя после себя след. Одни спотыкались, другие падали, третьи поднимались, к четвертым она возвращалась. Все матросы имели нездоровый вид, глядели затравленно. Мы с Рэнсомом, единственные, кого лихорадка не коснулась, усердно раздавали всему кораблю хинин. Нам приходилось воевать на два фронта: погода преграждала нам путь спереди, а болезнь дышала в спины. Мои моряки, нельзя не признать, брасопили реи не покладая рук и притом не роптали. Однако энергия покинула их, и, наблюдая за ними с юта, я не мог отделаться от впечатления, что они двигаются в отравленном воздухе.

Мистер Бернс уже окреп настолько, что мог не только сесть, но еще и подтянуть колени к груди. Обнимая их костлявыми руками, как оживший скелет, он глубоко и нетерпеливо вздыхал.

– Самое главное, сэр, – говорил он всякий раз, когда я давал ему такую возможность, – самое главное – это миновать восемь градусов двадцать минут широты. А дальше уж все пойдет на лад.

Поначалу я улыбался, но, видит бог, душевных сил для улыбок у меня оставалось мало, и однажды я потерял терпение.

– О да, восемь градусов двадцать минут широты. Там вы похоронили вашего прежнего капитана, не так ли? – сказал я и сурово прибавил: – Не пора ли вам уже бросить эту чепуху, мистер Бернс?

Он выкатил на меня глубоко запавшие глаза с выражением непобедимого упрямства, но в ответ пробормотал только (да и то еле слышно), что он не удивится, когда с нами сыграют очередную «дьявольскую шутку».

Такие пророчества не лучшим образом поддерживали твердость моего духа. Нескончаемые бедствия начинали на мне сказываться. Я презирал эту свою смутную душевную слабость, твердя себе, что такие мелочи не должны ни в малейшей мере меня подтачивать. Но я не знал, насколько сильным окажется очередной удар и с какой стороны будет нанесен.

Это случилось прямо на следующий день. Солнце поднялось в стороне от южного склона острова Ринг, который по-прежнему висел зловещей тенью слева по корме. Видеть его было уже невыносимо. Всю ночь мы без конца меняли курс, подстраиваясь под слабое дыхание ветра, который, как я подозреваю, только мерещился мне. Вдруг на рассвете прямо нам в лицо подул устойчивый бриз. Откуда он взялся, понять было нельзя. Ничто в небе его не предвещало. Из опыта моряков, увековеченного в книгах, тоже не следовало, что в это время года он может здесь возникнуть. Казалось, не иначе как чей-то злой умысел породил его, заставив нас стремительно удаляться от верного курса. Будь наш рейс увеселительной прогулкой, мы бы несказанно обрадовались и этому бризу, и сверканию ожившего моря, и ощущению движения, и чувству непривычной свежести. Через час ветер стал стихать и в каких-нибудь пять минут вовсе умер, словно не желая, чтобы шутка слишком затянулась. Судно вновь покачивалось, произвольно вертя головой из стороны в сторону. Успокоенное море заблестело, как начищенная стальная пластина.

Скорее для того, чтобы этого не видеть, нежели ради отдыха, я сошел вниз. Неутомимый Рэнсом хлопотал в кают-компании, у буфета. В последнее время он каждое утро кратко отчитывался передо мной о здоровье команды. Когда он повернулся ко мне, его взгляд был, как всегда, приветлив и спокоен. Никакая тень не омрачала умного лица.

– Сегодня, сэр, многие чувствуют себя неважно, – сказал Рэнсом тихо.

– Как? Все слегли?

– Лежат только двое, сэр, но…

– Это последняя ночь их добила. Мы до утра только и делали, что переставляли паруса.