Джозеф Конрад – Сердце тьмы (страница 35)

– Нос развернут на юг, сэр!

Я почувствовал легкое стеснение в груди, перед тем как впервые в жизни задать курс моему первому кораблю в безмолвной ночи, отяжелевшей от росы и мерцающей звездами. В этом приказе ощущалась какая-то окончательность: теперь я бесповоротно принимал на себя обязательство день и ночь бдительно оберегать это судно на правах его одинокого командира.

– Так держать! – скомандовал я наконец. – Курс на юг!

– Есть курс на юг! – эхом отозвался рулевой.

Отослав второго помощника и вахтенного матроса вниз, я остался нести вахту сам, и мерил палубу шагами до тех пор, пока не истекли зябкие и сонные предрассветные часы. Слабое дуновение то возникало, то исчезало. Каждый раз, когда оно казалось мне достаточно сильным для того, чтобы разбудить черную воду, тихое бормотание вдоль борта пронизывало мое сердце мягким крещендо восторга и тут же умирало. Я ощущал горькую усталость. Даже звезды, казалось, были утомлены ожиданием зари. Наконец она возвестила свой приход слабым перламутровым свечением в зените. Никогда прежде я не видел в тропиках такого рассвета: тусклый, почти серый, он странным образом напомнил мне высокие широты.

С носа донесся голос впередсмотрящего:

– Слева земля, сэр!

– Хорошо.

Облокотившись о перила, я даже не поднял глаз. Корабль двигался неощутимо. Рэнсом принес мне чашку утреннего кофе. Опустошив ее, я посмотрел вперед и в неподвижной полосе очень яркого светло-оранжевого света увидел плоский берег. Он был словно вырезан из черной бумаги и плыл по воде, легкий, как пробка, но восходящее солнце превратило его в сплошной темный туман, в непонятную массивную тень, трепещущую в огне.

Вахтенные матросы кончили мыть палубы. Я сошел вниз и остановился перед открытой дверью мистера Бернса (находиться взаперти он не мог), но не заговаривал с ним, пока он не остановил на мне взгляда. Только тогда я сообщил ему новость:

– На рассвете показался мыс Лайент. До него миль пятнадцать.

Больной пошевелил губами, но только склонившись над ним, я расслышал язвительное замечание:

– Еле ползем. Хорошего мало.

– Но это все же лучше, чем стоять на месте, – уныло возразил я и ушел, предоставив невероятным мыслям и фантазиям терзать мистера Бернса в его ужасной неподвижности.

Позже, когда второй помощник меня сменил, я бросился на свою кушетку и часа на три в самом деле забылся – так глубоко, что, проснувшись, сперва не понял, где я. На борту моего корабля! В море! В море! Эта мысль принесла мне огромное облегчение.

Через иллюминаторы я увидел совершенно гладкий, обожженный солнцем горизонт – горизонт безветренного дня. И все же одного простора мне оказалось достаточно, чтобы испытать радость счастливого избавления, секундный восторг от того, что я вырвался на свободу.

Когда я вошел в кают-компанию, у меня на сердце не было той тяжести, которую я носил в себе уже много дней. Рэнсом доставал из серванта приборы, готовясь подать первый обед после выхода в море. Он обернулся, и в его глазах я заметил нечто такое, что принудило меня сдержать мое скромное ликование.

– Какие новости? – спросил я инстинктивно, вовсе не ожидая услышать в ответ то, что услышал.

С присущим ему усердно сохраняемым спокойствием Рэнсом сказал:

– Боюсь, сэр, не все наши болезни остались на берегу.

– Неужели? В чем же дело?

Он сообщил мне, что ночью два матроса слегли в постель в лихорадке. Один весь горел, а второй дрожал, но причина, вероятно, была общая.

Известие меня потрясло.

– Один, вы говорите, горел, другой дрожал? Да, наши злоключения и вправду еще не окончились. Каковы эти двое с виду? Совсем плохи?

– Бывает и хуже, сэр.

Глаза Рэнсома спокойно поглядели в мои. Мы улыбнулись друг другу. Улыбка кока была по обыкновению немного печальной, а моя, несомненно, достаточно горькой для того, чтобы выразить тайную злобу, которая мной овладела.

– Как насчет ветра?

– Все утро стоял почти полный штиль, сэр. Но мы понемногу двигаемся. Земля стала чуть ближе.

Чуть ближе. Именно так. Между тем, будь ветер хоть немного посильней, хотя бы самую малость, мы уже поравнялись бы с мысом Лайент, а болезнетворный гонконгский берег остался бы далеко позади. И дело было не только в расстоянии. Мне казалось, хороший бриз сдул бы заразу, приставшую к кораблю. Да, зараза к нам определенно пристала. Два матроса. Один горит, другой трясется. Мне очень не хотелось к ним идти. Что толку на них смотреть? Инфекция есть инфекция. Тропическая лихорадка есть тропическая лихорадка. Протянув к нам когти через море, она бесчестным образом злоупотребила своими правами. Но я надеялся (вернее, даже не сомневался), что это испытание окажется не более чем последним отчаянным рывком зла, от которого нас спасет свежий морской воздух. Только бы он не был так неподвижен!

Ну а покамест нам оставалось бороться с болезнью при помощи хинина. Я вошел в пустую каюту, где хранились наши лекарства, чтобы приготовить две дозы. Открывая сундук, я был полон надежды, словно человек, снимающий покров с чудотворной реликвии. В верхней части помещались аккуратно расставленные склянки, одинаковые, как горошины. Ниже было два выдвижных ящика, до отказа набитых всякой всячиной: бумажными свертками, бинтами, картонными коробками с ярлыками. В одном из отделений нижнего ящика мы держали запас хинина. Я нашел пять одинаковых скругленных бутылочек. Одна была полна на треть, четыре остальных, обернутых в бумагу, еще не распечатывали.

К моему удивлению, сверху лежал незаклеенный конверт – квадратный, взятый, очевидно, из канцелярских запасов корабля. Перевернув его, я увидел, что он адресован мне. Внутрь была вложена половинка почтового листа. Я развернул ее с таким странным чувством, словно имел дело с чем-то сверхъестественным, но не испытывал того возбуждения, которое возникает у людей во сне, когда они видят или делают что-то невероятное.

Письмо начиналось словами: «Мой дорогой капитан», – но, прежде чем читать его, я взглянул на подпись. Оно было от врача. Он написал его в тот самый день, когда, не застав меня на судне, решил проинспектировать запасы медикаментов. Как странно! Я должен был возвратиться из лазарета с минуты на минуту, но несравненный доктор, вместо того чтобы дождаться меня и лично высказать мне все, что нужно, предпочел развлечь себя сочинением письма, которое при моем появлении спешно сунул в сундук. В такое трудно было поверить. Недоумевая, я стал читать.

Не знаю, руководила ли доктором только его доброта или же (это скорее всего) он испытывал неудержимое желание выразить свое мнение, но не хотел разочаровывать меня раньше срока. Так или иначе, полный участия ко мне, он крупным, торопливым, но разборчивым почерком предупреждал меня о том, что не следует возлагать слишком больших надежд на выход в открытое море. «Я решил не огорчать вас прежде времени, – говорилось в письме, – но, боюсь, в медицинском отношении не все ваши беды остались позади». Ежели коротко, то доктор предвидел, что мне придется вновь встретиться с тропической лихорадкой. По счастью, я был хорошо обеспечен хинином. На его благотворное действие нам и надлежало уповать в первую очередь. При правильном употреблении этого лекарства здоровье членов команды непременно улучшится.

Письмо я скомкал и засунул в карман. Рэнсом понес две большие дозы лекарства заболевшим. Я же подошел к двери мистера Бернса, чтобы сообщить новость и ему. Какое действие она на него произвела, было неясно. Сперва я решил, будто он молчит: неподвижная голова утопала в подушке, – однако он все же сумел пошевелить губами настолько отчетливо, чтобы я разобрал: ему гораздо лучше – как ни ужасающе слабо в это верилось.

После обеда я, само собой, снова заступил на вахту. Неподвижный раскаленный воздух окутывал судно, словно бы сковав его: казалось, оно увязло в пылающей прослойке между двумя синими пространствами. Слабый горячий ветер лишь нервно бился о паруса. И все же мы, очевидно, двигались: к заходу солнца мыс Лайент остался позади. Зловещей тенью он удалялся от нас в последних отблесках сумерек.

Вечером, когда я вновь увидел мистера Бернса в резком свете лампы, он словно всплыл на поверхность своей постели. Как будто кто-то невидимый отпустил руку, которой до сих пор придавливал его. Я сказал ему несколько слов, он ответил сравнительно пространной и связной речью. Энергически защищая свое право на жизнь, он объявил, что если духота и жар до сих пор не смогли его уничтожить, то уже очень скоро он будет в состоянии выходить на палубу, чтобы помогать мне.

Слушая больного, я ужасно боялся, как бы он не испустил дух прямо у меня на глазах, истощенный чрезмерным усилием. В то же время, не стану отрицать, его воля к выздоровлению обнадеживала. Я ответил подобающим образом, прибавив, что больше всего мне бы сейчас помог настоящий ветер.

Мистер Бернс сделал нетерпеливое движение головой и, бормоча, опять повел бредовый рассказ (уж в этом-то ничего обнадеживающего не было) о «старике», похороненном на восьми градусах двадцати минутах широты и притаившемся там, у входа в залив, прямо по нашему курсу.

– Это вы о вашем покойном капитане, мистер Бернс? – спросил я. – Полагаю, мертвые не испытывают враждебности к живым. Им нет до нас никакого дела.