Джозеф Конрад – Сердце тьмы (страница 34)

Как бы то ни было, я все же прорвался, прорвался к морю. Оно ожидало меня – чистое, безопасное, приветливое. Оставалось три дня. Эта мысль поддерживала мой дух, пока я шел к своему судну.

Войдя в кают-компанию, я услыхал голос доктора, а вслед за голосом меня приветствовал и он сам: его крупная фигура показалась справа, на пороге пустующей каюты, где хранился, накрепко пристегнутый ремнями к койке, сундук с лекарствами. Не застав меня на борту, врач, как он сказал, решил проинспектировать запас медикаментов, перевязочных материалов и так далее. Все было на месте и содержалось в порядке.

Я поблагодарил доктора, поскольку и сам собирался попросить его о такой проверке. Ведь через пару дней мы отправлялись в море, где все наши злоключения должны были закончиться. Врач выслушал меня с серьезным видом и ничего не ответил. Когда же я сказал ему о своем решении взять с собой Бернса, он сел со мною рядом, дружески положил руку мне на колено и просил подумать, на что я себя обрекаю.

Больной окреп ровно настолько, чтобы не умереть при перевозке из лазарета на борт, но не более того. Если снова поднимется температура, он этого не выдержит. Мне предстояло плыть дней шестьдесят: в начале пути меня ожидали многочисленные острова и рифы, а в конце, вероятно, плохая погода. Стоило ли рисковать, отправляясь в такой рейс одному, когда старший помощник болен, а младший – совсем мальчишка?

Доктор мог еще прибавить, что и сам-то я как капитан еще новичок. Наверное, он так подумал, но предпочел не говорить. Эта мысль и без того не покидала меня. Со всею серьезностью врач посоветовал мне отправить в Сингапур телеграмму с просьбой прислать старшего помощника и ждать сколько потребуется – хоть бы и неделю.

«Ни в коем случае», – ответил бы я. От одной мысли о новой отсрочке меня бросало в дрожь. Все матросы теперь имели вполне здоровый вид, и незачем было дольше держать их здесь. В море я ничего не боялся. Море казалось мне единственным лекарством от всех моих бед.

Очки доктора, точно две лампы, просвечивали меня, проверяя, насколько я искренен в своей решимости. Он приоткрыл рот, намереваясь, очевидно, что-то возразить, но так ничего и не сказал. Лицо Бернса, истощенного, измученного, беспомощного, прочно запечатлелось в моей памяти и теперь трогало меня даже больше, чем час назад, когда я был в его палате. Бедняга явился мне словно очищенным от всего дурного, и я уже не мог устоять перед его мольбами.

– Послушайте, доктор, – начал я. – Если вы не заявите мне официально, что больного нельзя забирать из лазарета, я распоряжусь, чтобы завтра же его привезли на борт, а послезавтра мы выйдем из этой реки, пусть даже нам придется пару дней постоять на якоре близ ее устья, прежде чем мы будем готовы отправиться в открытое море.

– О, я сам отдам необходимые распоряжения, – тотчас ответил медик. – Я говорил с вами лишь как друг, как доброжелатель и все такое…

Со свойственными ему простотою и достоинством он встал и пожал мне руку – сердечно, однако, как мне подумалось, немного чересчур торжественно. Слова своего он не нарушил и на другой день до самого трапа сопроводил носилки, на которых лежал мистер Бернс. Все мои планы я перестроил так, чтобы больного доставили на борт в самый последний момент перед отплытием. Еще и часу не прошло после восхода солнца. Доктор помахал мне с берега своей большой рукой и зашагал к двуколке, которая приехала за ним в порт.

Бернс казался совершенно безжизненным. Рэнсом спустился к нему в каюту, чтобы его устроить. Я же остался на палубе, поскольку должен был наблюдать за отплытием: корабль уже присоединили тросом к буксиру. Стоило мне услышать, как швартовы со всплеском упали в воду, мои чувства совершенно переменились. Я испытал то неполное облегчение, которое испытывает человек, проснувшийся после ночного кошмара. Когда корабль, покачиваясь, наконец-то заскользил вниз по реке прочь от грязного восточного города, я не почувствовал ожидаемого восторга, хотя напряжение, несомненно, отпустило меня, сменившись усталостью после бесславного сражения.

Около полудня мы бросили якорь в миле от поперечного наноса, преграждавшего вход в устье. Днем всей команде пришлось похлопотать. Наблюдая за работой моих подчиненных с юта, я заметил в их движениях некоторую вялость – следствие шести недель, проведенных на реке под палящим солнцем. Первое же дуновение должно было взбодрить моряков. Ну а покамест стоял полный штиль. Я рассудил, что из младшего помощника – неоперившегося юнца, чья физиономия не казалась многообещающей, – едва ли когда-нибудь получится правая рука капитана. Не из того он теста. Зато иной раз я с радостью замечал улыбки на тех лицах, в которые до сих пор не имел возможности вглядеться. Освободившись от тяжкого бремени портовых хлопот, я почувствовал себя среди моих матросов своим и вместе с тем немного чужим – как путник, возвратившийся к сородичам после долгого странствия.

Рэнсом без конца порхал от камбуза к кают-компании и обратно. Смотреть на него было приятно. В его движениях положительно ощущалась грация. Пока мы стояли в порту, он один из всей команды ни дня не болел, но зная, что в груди у него слабое сердце, я замечал, как он отчасти сдерживает в себе живость и проворство прирожденного моряка. Он словно носил в своем теле нечто очень хрупкое или способное взорваться и постоянно помнил об этом.

Раз или два мне представилась возможность заговорить с ним. Он отвечал мне приятным негромким голосом с легкой, немного печальной улыбкой. Да, мистер Бернс, похоже, уснул. Да, ему, по видимости, было удобно.

Когда после захода солнца я снова вышел на палубу, меня встретила только безмолвная пустота. Тонкая безликая полоска берега стала уже неразличима. Мгла обступила корабль, как таинственная эманация немых пустынных вод. Облокотившись о борт, я прислушался к ночным теням. Ни звука. Мое судно показалось мне планетой, которая, вращаясь, летит по назначенному ей пути в пространстве бесконечной тишины. Ощутив головокружение, я вцепился в перила. Какая нелепость! Из-за своих нервов я едва не потерял равновесие.

– Эй там, на палубе!

Мгновенный ответ: «Да, сэр!» – развеял чары. Матрос, бывший на якорной вахте, проворно взбежал по лестнице и предстал передо мной. Я велел ему, если заметит малейшие признаки бриза, сразу же мне доложить.

Спустившись, я заглянул к мистеру Бернсу. Откровенно говоря, я и не мог бы его не увидеть, поскольку дверь в его каюту была распахнута. Больной так истаял, что сделался почти невидимым в окружении белых стен, под белой простыней. Словно ссохшаяся, голова тонула в белой подушке, и только рыжие усы горели, сразу притягивая к себе взгляд как что-то искусственное. В резком свете ничем не прикрытого фонаря они выглядели будто на витрине магазина.

Пока я в своеобразном удивлении разглядывал моего помощника, он вдруг заявил о себе, открыв глаза и даже посмотрев в мою сторону.

– Мертвый штиль, мистер Бернс, – уныло сказал я в ответ на его едва приметное движение.

Тут больной завел бессвязную речь, выговаривая слова неожиданно отчетливо. Тон его был странен, но как будто бы не от болезни, а от чего-то другого. Голос звучал потусторонне. Что же до содержания, то, насколько я разобрал, мой помощник во всем винил «старика» – покойного капитана, засевшего где-то здесь, под толщей вод, с неким злым намерением.

Выслушав жуткую историю до конца, я вошел в каюту и приложил ладонь ко лбу моего помощника. Жара не было. Больной бредил от крайней слабости. Вдруг он очнулся и прежним своим голосом (очень тихим, разумеется) с сожалением произнес:

– Что же, сэр, нет никакой надежды сняться с якоря?

– Какая нужда, мистер Бернс, далеко отходить от берега только затем, чтобы дрейфовать? – ответил я.

Он вздохнул, и я оставил его, теперь совершенно неподвижного. Волосок, на котором держалась жизнь моего помощника, был так же слаб, как и его разум. Утомленный необходимостью командовать судном в одиночку, я ушел в свою каюту, надеясь, что несколько часов сна принесут мне облегчение. Однако едва я успел сомкнуть глаза, как явился вахтенный. Подул легкий бриз. Можно сниматься с якоря.

Дуновение в самом деле оказалось достаточным, чтобы тронуться с места, – но не более того. Я велел матросам наваливаться на брашпиль, распускать паруса, ставить топсели[11]. Когда это было выполнено, воздух опять сделался почти неподвижным. Тем не менее я обрасопил[12] реи и завершил все остальные приготовления. Сдаваться, даже не попытав счастья, я был не намерен.

Часть вторая

Глава 4

С поднятым якорем, до самых клотов[13] облаченное в холст, мое судно стояло неподвижно, как модель корабля среди отсветов и теней, играющих на полированном мраморе. В загадочной безмятежности безграничных земных сил суша казалось неотделимой от воды. Внезапно мною овладело нетерпение.

– Этот корабль вообще когда-нибудь слушается руля? – раздраженно обратился я к человеку, сжимавшему в загорелых руках штурвал.

Он стоял, освещенный, среди темноты, словно воплощая собой притязания людей на роль кормчих собственной судьбы.

– Да, сэр. Мы медленно, но стронулись.

– Разворачивайтесь на юг.

– Есть, сэр! Есть!

Я принялся расхаживать по корме. Ничто, кроме звука моих шагов, не нарушало тишины, пока рулевой не произнес: