Джозеф Конрад – Сердце тьмы (страница 25)

Письмо было адресовано главному стюарду. О чем капитан Эллис, начальник порта, мог писать этому малому, который и так каждый день ходил в контору с докладом, за указаниями и по всяким другим делам? И часу не прошло, как он оттуда возвратился, когда ему вдогонку зачем-то прислали аборигена с запиской. С чего бы вдруг? И капитан Джайлс принялся рассуждать. Дело точно не в этом… Да и не в том… А третье было и вовсе немыслимо.

Пораженный глупостью таких разглагольствований, я вытаращил глаза. Не будь мой собеседник по-своему симпатичен мне, я счел бы его слова оскорбительными и ответил бы ему с негодованием. Ну а так мне оставалось лишь сожалеть о нем. Расхохотаться я не мог – в этом мне препятствовала какая-то удивительная серьезность взгляда Джайлса. От зевка я тоже удержался. Просто сидел и неподвижно смотрел широко открытыми глазами.

Тон капитана сделался между тем чуть менее таинственным. Получив записку, стюард схватил шляпу и пулей выскочил из дому. Но в контору его не вызывали. Если бы он отправился туда, то отсутствовал бы дольше. Возвратившись очень скоро, он отшвырнул шляпу прочь и принялся расхаживать по столовой, стеная и хлопая себя по лбу. Эти увлекательнейшие события капитан Джайлс наблюдал лично и с тех пор, по-видимому, не прекращал о них размышлять.

Теперь мне было глубоко жаль его. Постаравшись придать моим словам как можно меньше язвительности, я выразил удовлетворение в связи с тем, что он нашел, чем занять утренние часы.

Капитан Джайлс с обезоруживающей простотой (и таким тоном, словно говорил о чем-либо значительном) обратил мое внимание на то, как несвойственно ему вообще-то проводить утро, сидя на одном месте. Обыкновенно он выходит перед вторым завтраком в город: заглядывает в разные конторы, встречается с друзьями в порту и так далее. Нынче он, как только встал, почувствовал себя неважно. Ничего серьезного, просто лень напала.

Бессмысленность речей капитана Джайлса в сочетании с застывшим взглядом производила впечатление тихого унылого умопомешательства, а когда он немного придвинулся ко мне и вновь понизил голос до таинственного шепота, я вдруг с удивлением понял: не всякий, кого уважают как мастера своего дела, бывает в здравом уме. Мне, однако, тогда не пришло в голову, что я не знаю, в чем именно состоит здоровье ума, насколько этот вопрос деликатен и по большому счету малозначителен. Поскольку обидеть капитана Джайлса мне все же не хотелось, я слушал его, моргая, с деланым интересом. Но когда он загадочным тоном спросил, помню ли я содержание последнего разговора между нашим стюардом и «этим Хэмильтоном», я лишь кисло хмыкнул и отворотился.

– Разумеется, помните. Но в точности ли? – вкрадчиво настаивал капитан Джайлс.

– Понятия не имею. Мне нет до этого дела, – выпалил я да вдобавок вслух предрек и стюарду, и Хэмильтону вечные муки.

Таким энергическим ответом я надеялся положить беседе конец, однако капитан Джайлс продолжал глядеть на меня с прежней задумчивостью. Его ничем нельзя было остановить. Он отметил, что тот разговор в столовой касался моей персоны. Я сохранял видимость безразличия, и тогда он сделался положительно жесток. Слыхал ли я слова того человека? Да? И каково же мое мнение? Он, капитан Джайлс, хочет знать.

Поскольку по виду в нем никак нельзя было заподозрить злонамеренного лукавства, я пришел к выводу, что передо мной самый бестактный на свете идиот. Почти презирая себя за эту слабость, я постарался его вразумить: стал объяснять, что никакого мнения у меня нет и быть не может, что мне незачем думать о Хэмильтоне, что ни мысли, ни слова этого бездельника и грубияна («Ваша правда, он таков и есть!» – прервал меня капитан Джайлс) не стоят даже презрения порядочного человека, а посему я не намерен уделять им ни малейшего внимания.

Моя позиция казалась мне совершенно простой и очевидной, но капитан Джайлс, как ни странно, не подавал знаков согласия. Столь совершенная глупость была почти занятна.

– Чего же вы от меня хотите? – спросил я смеясь. – Я не могу затеять с ним ссору из-за того, что он обо мне думает. Он ни разу не выражал своего пренебрежения мне в глаза и даже теперь не знал, что мы следили за их разговором. Я только выставлю себя в смехотворном виде.

Некоторое время Джайлс продолжал мрачно попыхивать трубкой, затем вдруг его лицо прояснилось, и он сказал:

– Вы меня неверно поняли.

– В самом деле? Очень рад это слышать.

Капитан Джайлс повторил, еще больше воодушевляясь, что я его не понял. Совершенно не понял. Тоном все нараставшего самодовольства он принялся объяснять: человек он очень наблюдательный (почти ничто не укрывается от его внимания) и привык все тщательно обдумывать, а кроме того, неплохо знает людей, что обыкновенно и помогает ему приходить к правильным выводам.

Такая похвала самому себе превосходно дополнила изощренную бессодержательность всего монолога, который укрепил мое смутное представление о жизни как о бессмысленной трате времени. Именно это представление, до конца мною не осознаваемое, подвигло меня покинуть теплое место и приятных мне людей… чтобы на первом же повороте я наткнулся на непроходимую тупость. Капитан Джайлс, пользующийся всеобщим уважением как человек и как знаток своего ремесла, оказался всего лишь глупым и нестерпимо нудным болтуном. Такие открытия, вероятно, ожидали меня везде: от востока до запада, от низших до высших ступеней общественной лестницы.

Я впал в уныние, в духовную дремоту. Самодовольный голос Джайлса, мировой голос пустого тщеславия, все не смолкал, но меня он уже не злил. Я больше не ждал от жизни ничего нового, удивительного, познавательного, не ждал возможности открыть что-нибудь в себе самом, приобрести мудрость или насладиться весельем. Кругом было одно переоцененное слабоумие, одно сплошное подобие капитана Джайлса. Приходилось мириться.

Имя Хэмильтона, внезапно расслышанное, вывело меня из раздумий.

– Я думал, мы с ним уже покончили, – сказал я с самым явным неудовольствием.

– Да, и все же, принимая во внимание давешнее, вы, я полагаю, должны это сделать.

– Должен это сделать? – переспросил я, недоуменно выпрямляясь. – Что «это»?

Мой вопрос чрезвычайно удивил капитана Джайлса:

– Да как же! То, что я вам советовал. Ступайте к стюарду и спросите, о чем говорилось в том письме из портовой конторы. Вот так напрямик и спросите.

На короткое время я лишился дара речи. Слова Джайлса оказались достаточно неожиданны и оригинальны, чтобы совершенно сбить меня с толку. Я озадаченно пробормотал:

– А разве не Хэмильтон…

– Именно. Вот и не позволяйте ему. Сделайте, как я вам говорю. Займитесь стюардом. Бьюсь об заклад: вы застигнете его врасплох, – не унимался капитан Джайлс, выразительно размахивая у меня перед лицом трубкой.

Затем он поднес ее ко рту и сделал три короткие затяжки. Не могу описать того торжествующего выражения, которое он изобразил на своем лице от упоения собственным остроумием. Тем не менее, как ни странно, этот человек оставался мне симпатичен, ибо распространял вокруг себя мягкое свечение нелепого добродушия, которое, правда, не только привлекало, но и раздражало меня.

Я ответил ему холодно (как отвечают на полнейшую глупость), что не вижу причины становиться для стюарда предметом неуважения. Хотя существо он жалкое и работу свою выполняет дурно, я скорее щелкну его по носу, чем сделаю то, на чем настаивает капитан Джайлс.

– Щелкнуть по носу! Много вам от этого проку! – возмутился мой собеседник.

Его замечание прозвучало настолько несуразно, что отвечать было решительно нечего, однако вся эта бессмыслица начинала по-своему зачаровывать меня. Я чувствовал: разговор с капитаном Джайлсом нужно немедленно прекратить. Сказав отрывисто, что не понимаю его и что с меня довольно, я встал, но прежде чем успел уйти, он заговорил снова – на сей раз упрямым голосом и нервно попыхивая трубкой:

– Вы только спросите. Только спросите, и все.

Перемена в тоне заставила меня замешкаться, но здравый смысл победил и я, безрадостно улыбнувшись своему собеседнику, покинул веранду. В несколько шагов я оказался посреди столовой, прибранной и опустевшей. За минувшие секунды я успел подумать о многом: о том, в частности, что Джайлс надо мной потешается, хочет поразвлечься за мой счет, что я, вероятно, повел себя как легковерный глупец, что очень мало знаю жизнь…

К моему чрезвычайному удивлению, в дальнем конце комнаты распахнулась дверь – та самая, на которой было написано «Стюард». Управляющий заведением, до абсурда похожий на затравленного зверька, выбежал из своей мещанской норы и устремился в сад.

До сих пор я не в состоянии объяснить, что заставило меня крикнуть ему вслед: «Погодите-ка минутку!» Может, дело было во взгляде, который он сам искоса на меня бросил, а может быть, я все еще находился под влиянием загадочной настойчивости капитана Джайлса. В любом случае я поддался некоему импульсу – проявлению той внутренней движущей силы, которая поворачивает наши жизни в то или иное русло. Если бы те слова не сорвались с моих губ помимо собственной моей воли, я наверняка остался бы моряком, но какими именно путями я бы пошел, теперь для меня непостижимо.

Нет, моя воля была здесь ни при чем. Едва успев издать те злосчастные звуки, я уже горько пожалел о них. Ежели бы стюард остановился и поглядел на меня, мне пришлось бы смущенно отступить, ибо я не был намерен выполнять те идиотические указания, которые дал мне капитан Джайлс, желавший посмеяться то ли надо мной, то ли над управляющим.